Николай Иосифович Конрад как соавтор «Максима и Фёдора» / Dsche

Николай Иосифович Конрад как соавтор «Максима и Фёдора»

Автор: Dsche

Действительно весело было!
Действительно было смешно!
А вьюга на улице выла
И ветер стучался в окно.

Николай Олейников, 1931

Постмодерн мыслится как литература умных – умён и подкован должен быть автор, чтобы верно замешать в своём колдовском цилиндре нужное варево из списка Бродского; умён и эрудирован должен быть и читатель, чтобы суметь вытянуть из упомянутого цилиндра положенного ему кролика.

Но что произойдёт, если культурный паттерн писателя не имеет отображения в культурном паттерне читателя? Пройдёт ли читатель мимо, бросив через плечо «наркомания какая-то»? Как ни странно – вовсе не обязательно: одним из поразительных примеров сверхвостребованного постмодерна эпохи самиздата спешу назвать «Максима и Фёдора» Шинкарёва. Эта вещь, чей пёстрый ковёр выткан из необщедоступных, полузапретных, элитарных текстов – эта вещь оказалась столь популярной, что мгновенно рассыпалась на фрагменты и ушла в народ, ушла так глубоко, что чуть было не лишилась авторства.

Но позвольте! – заметит, поправляя пенсне, подкованный читатель; – Что останется для читателя в тексте, если некультурный читатель не видит культурной отсылки? Пустота? – Отнюдь! – живо возражу я. Картинку видите? Юмор, юмор и сатира. Вот тот пласт, который способен продраться через любую дремучесть.

Жил-был кавалер по имени Максим. Случилось однажды ему так сказать продавщице в винном отделе гастронома:

Потрясающе стремительные,
Бегут дни нашей жизни,
Подобно току в электропроводах.
Не ты ли, красавица, столб,
Кой тот провод над землей вздымает?

Может, и ответила бы ему что-нибудь та дама, но не случилось этого, потому что другой кавалер, по имени Петр, оказавшийся тут, так поспешил молвить, наверняка на то основание имея:

Это верно ты сказал
Про потрясающе стремительные дни,
Подобные току в проводах,
Которые опору вот в таких столбах имеют.
Без опоры и провод порвется!

Так, славя и воспевая ту даму, оба кавалера, однако, ту даму оставили, не дождавшись от нее ответа, и из магазина быстро пошли домой.

Ведь это действительно смешно, хотя в целом текст Шинкарёва то лиричен, то страшен, и глумливая улыбка раз за разом сминается зубовным скрежетом.

А куда же ведёт твоя отсылка? – спросит тут меня читатель без пенсне. Япония? Танка? Что там дальше?

Что дальше – недвусмысленно указывает употребляемое Шинкарёвым слово кавалер. Слово, согласимся, архаичное, но в восточном колорите (на который указывают пятистишья) несколько инородное. Впрочем, интересующиеся японской поэзией не могут не знать, что именно это слово (по своим внутренним причинам) использовал в переводе древних японских текстов академик Конрад.

В давние времена кавалер, скитаясь, дошел до провинции Мусаси. И вот он стал искать руки одной дамы, жившей там. Отец ее другому хотел отдать, но мать - той сердце лежало на стороне человека благородного. Отец - простой был человек, но мать - та была Фудзивара. Поэтому-то и хотела она отдать за благородного.

И вот она, жениху желанному сложив стихи послала; а место, где жили они, был округ Ирума, селение Миёсино.

"Даже дикие гуси
над гладью полей Миёсино -
и те об одном.
"к тебе мы, к тебе!"
все время кричат."

А жених желанный ей в ответ:

"Ко мне, все ко мне -
тех гусей, что кричат так
над гладью полей Миёсино,-
смогу ли когда-нибудь
их позабыть?"

В провинции такие вещи с ним случались беспрерывно.

И тут самое время отметить, что Шинкарёв, переосмысливая Исэ-моногатари в переводе Конрада (напомним, что перевод вышел в 1923 году и, повторно – практически без изменений – в 1979, в год начала работы над «Максимом и Фёдором») – Шинкарёв ироничность своего текста не взращивает на безвидной пустоши: и перевод Конрада, и его примечания к переводу – тоже ироничны, так как находятся под влиянием европейской куртуазной поэзии, где столь привольно резвятся те самые дамы и кавалеры.

В давние времена у кавалера было в провинции Цу поместье, и он, с собою взяв и братьев, и друзей, по направлению к Нанива отправился. На взморье глядя, он увидел, что там суда и -

"Тебя, порт Нанива, сегодня
вижу я, и в каждой
из твоих трех бухт - ладьи...
Не те ль ладьи, что этот свет,
гнушаясь им, переплывают?"

Все в восторг пришли и домой возвратились.

+5
150

13 комментариев, по

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии. Войдите, пожалуйста.

Алексей Штрыков
#

История о калабахе - отсылка к чему?

 раскрыть ветвь  7
Dsche автор
#

Дальше по тексту поясняется, что предмет, о котором идёт речь – это пень, что, мне кажется, есть явная уже отсылка к

—  Не называя это кувшином, скажите, что это такое.
—  Это нельзя назвать пнём, — сказал главный монах. Хякудзё спросил у Исана, что он думает по этому поводу.
Исан пнул кувшин ногой.

В русском изложении, кстати, этот коан получает дополнительное измерение (нельзя назвать – пнём)

Сама же калабаха/колобаха – это сосуд для воды, т.е. Шинкарёв даёт инверсию коана (пень, который нельзя назвать пнём, называют именем сосуда)

 раскрыть ветвь  6
Toyama
#

Кто-то влепил минусы не открывая. Поправил. 😉 

 раскрыть ветвь  4
Dsche автор
#

да можно не обращать внимания на самом деле, пусть минусят коль хочется, у меня полный погреб репы

 раскрыть ветвь  3
Написать комментарий
Наверх Вниз