Пролог
За спиной почтеннейшей Арагами-тари садилось солнце. Медленно. Степенно. Оставляя на небесах бледно-лиловый след.
Нкрума смотрел на солнце, чтобы не смотреть на матушку.
И все же хвост нервически подергивался.
Зудел даже.
То ли от волнения, то ли все-таки хватанул на прогулке десяток-другой песчаных блох. Второе было куда вероятней, потому как зуд усиливался. Еще немного и Нкрума, забывшись, почешется.
Тогда матушка спросит…
…он ответит.
…и ничего-то хорошего из этого не выйдет. А он не виноват, что блохи на него просто-таки слетаются. Он и на собственном корабле умудряется их цеплять, хотят тот уже продизенфицирован от дюз до последней кастрюли на камбузе.
Но нет же…
- Дорогой, - матушка ухватила Нкрума за ухо и легонько сдавила. – Мне кажется, ты меня не слушаешь.
- Как можно?! – почти искренне воскликнул адмирал, и второе ухо прижал к голове. На всякий случай. Зудение на миг отступило, зато возник детский страх, что вот сейчас особо пакостливое насекомое выберется из гривы да на матушкины лакированные коготки.
Нет, визжать она не станет.
Но велит отправится в умывальни, а следом отправит выводок служанок со старухой-Ашей во главе. И как в далеком детстве Нкрума с головой сунут в грязевую ванну, от которой к шкуре цепляется крепкий серный запашок, а после будут сутки мучить, вычесывая мелким гребнем.
- Вот и мне интересно, - матушка ухо выпустило. – Как можно поступать столь безответственно! Ты отверг брачные предложения…
- Мне они не интересны…
Ухо ныло.
Хвост Нкрума спрятал под стулом.
- Тебе – нет, но ты подумал о роде? – матушка стала между Нкрумой и окном, узкою своей спиной заслоняя солнце. – Конечно же нет… лучшие из лучших… достойнейшие из достойных… сто сорок пять матерей! Как мне смотреть им в глаза, а?
Глава рода Тафано была еще не стара.
Она произвела на свет пятерых сыновей – последних трех исключительно в надежде родить дочь и наследницу – о чем на словах гордилась, а в глубине души сожалела. Однако роды не лишили ее ни прежней силы, ни стати, а вот характер, по словам отца, испортили окончательно.
Впрочем, она никогда-то не отличалась благонравием.
- Ты отказал всем! Всем! – она щелкнула Нкрума по носу, и тот опустил голову. – И мне пришлось сделать вид, что я согласна с твоими аргументами, хотя порой они были оскорбительны…
- Мне жаль.
Жаль не было.
Нисколько.
Единственное, о чем Нкрума и вправду сожалел, - вряд ли вчерашние брачные предложения были последними. И значит, рано или поздно, но матушка добьётся своего.
Уж лучше с пиратами воевать, право слово…
…а на границе, поговаривают, вновь волнения. И отпуск, выделенный ему Советом, подходит к концу… и дождаться бы, тогда, глядишь, он получит еще пару-тройку лет спокойной жизни вдали от дома.
- Ты не понимаешь, что натворил, - теперь в матушкином голосе слышалась печаль. – Ты… мой самый перспективный детеныш… а все равно, глуп как самец!
И по лбу треснула.
Так, что в голове загудело.
- Тебе бы все воевать и воевать… а о родном мире и не думаешь… думать – для тебя слишком сложно. Что ж… ты не оставил мне выбора.
Сердце замерло.
Неужели она…
- Ты обещала!
- В минуту слабости, не иначе. Или мигрень тогда случилась? – матушка на секунду задумалась, пытаясь вспомнить, что же было с нею такое, если она, Арагами Каменная, дала столь глупое обещание. – Но не печалься, дорогой, я нашла выход, который устроит нас обоих.
И по щеке погладило.
Стало совсем дурно: ласковой матушка становилась перед тем, как огласить очередное решение, которое пришлось бы не по нраву прайду.
- Я обещала, что ты сам выберешь себе невесту. Что ж, пускай… но ты слишком долго тянул с выбором и поставил меня в крайне неудобное положение. Наш род не так силен, а теперь в совете Прайдов многие оскорблены… они запомнят не сам факт отказа, но то, как ты позволил это сделать… говорят, я утратила хватку, если не способна контролировать собственных сыновей.
Матушкины клыки щелкнули.
Это, конечно, зря… она не станет отвечать. Пока. Но запомнит, кто именно сказал подобную глупость, чтобы затем на практике доказать, сколь неправ он был.
Нкрума поежился.
Нет уж… пираты… граница… граница и пираты. Почти мечта.
- Поэтому ты должен жениться, дорогой. И если уж я не способна найти ту, которая составит тебе достойную пару…
Нкрума потер шею, радуясь, что она еще свободна от брачного ошейника.
- …пусть это сделают специалисты.
- Что?
- Агентство «Золотой лепесток», - матушка подвинула визор. – Судя по рейтингу, в нашем секторе они лучшие. Сто сорок пять лет плодотворной работы. Сотни тысяч заключенных браков… процент разводов минимален, хотя нам это неинтересно, конечно… развод недопустим.
Шея заныла.
И дышать стало тяжеловато.
- Завтра в три пополудни прибудут консультанты. Я пообещала, что ты встретишься с ними. Изложишь свои пожелания… - матушка пригладила встрепанную гриву Нкрума. – А они подыщут девушку… девушек… ты выберешь ту, которая тебя устроит. Ясно, дорогой?
Нкрума обреченно кивнул.
- Я спрашиваю, ясно ли?
- Да, матушка.
- Вот и чудесно… это я оставлю, - она протянула визор. – Загляни на их сайт, полистай анкеты. Возможно, тебе кто-нибудь приглянется. Только, дорогой, ты вот над чем подумай. Конечно, сейчас ты нервничаешь и перевозбужден… а это приведет к вспышке агрессии.
- Нет!
- Не перебивай маму! – мама дернула за шерсть. – И у тебя появится желание выкинуть что-нибудь этакое… глупое и шокирующее. Но учти, что жить с той, которую ты выберешь, придется тебе же…
Могла бы и не напоминать.
Матушка удалилась.
Солнце, зависнув на мгновенье над черным зевом расщелины, все ж нырнуло в нее, предпочтя разумный суицид неразумному противостоянию главе рода Тафано. И Нкрума остался в гордом одиночестве.
Или почти в одиночестве.
На столе тускло мерцал визор, и мерцание это вызывало смутное желание взять и опустить на экран что-нибудь тяжелое, к примеру, любимую матушкину вазу из полированного тельвизийского гранита.
Но Нкрума вздохнул.
Хватит.
Этак и вправду от рода отлучат, и все бы ничего, но… он когтем подвинул визор и, пользуясь редкой в доме минутой затишья, поскреб хвост. Зуд утих, но ненадолго. А экран вспыхнул, пошел рябью, которая разродилась россыпью золотых лепестков.
Заиграла нежная мелодия.
А вкрадчивый голос произнес:
- Мы устроим ваше личное счастье…
В это мгновенье песчаные блохи показались не самой большой бедой.
Несколькими часами позже.
Покои младшего брата выходили окнами на пустыню. Голую. Почти безжизненную. И свет трех лун окрашивал ее в бледно-серебристые тона. Где-то вдалеке скрипели песчаники, завлекая самок.
- Ты уверен? – Гарджо развалился на подоконнике.
И пустынный ветер, пропахший запахом почти спелой айтши – надо полагать ныне ночью братец, в очередной раз нарушив запрет, рискнет и совершит вылазку в Старый город – ерошил длинную темную гриву его.
- Я уже ни в чем не уверен.
А может, с ним пойти?
Когда-то Нкрума неплохо изучил пустынные тропы. Интересно, под старым камнем, который ветра то укрывали песками, то вновь раскапывали, все так же обретаются многоноги?
А гнездо остроголовых змей уцелело ли?
И если да, сколько в нем самок?
В самый последний свой визит Нкрума насчитал почти дюжину… редкий случай. Если повезет, получится стянуть пару-тройку кожистых яиц.
Матушка, помнится, в тот раз впервые голос повысила.
Змей она не любит.
- Ну да… - братец поскреб ухо.
Тоже блохи?
И хвост вон дернулся, мазнул кисточкой по ковру.
- И что ты предлагаешь?
Визор с раскрытой – и честно или почти честно заполненной – анкетой лежал рядом. Одно касание, и анкета уйдет, чтобы навсегда изменить жизнь Нкрума.
- Допустим… послушай маму.
- А сам?
- До меня еще не скоро очередь дойдет, - Гаджо был младшим в семье, а потому искренне полагал, что взрослеть ему вовсе не обязательно. И матушка по неизвестной прихоти поддерживала в нем эту уверенность.
Может, ждала, когда он притащит в дом змеиные яйца?
- Когда-то и я так думал, - вздохнул Нкрума, отодвигаясь от визора. – И не только я…
- Да ладно…
Братец проводил взглядом толстую бабочку-белянку, впорхнувшую в окно. Та заплясала, закружилась, роняя с крыльев белесую пыльцу.
И по комнате поплыл сладкий аромат переспелой джарвы.
Захотелось пить.
И на свободу.
На свободу больше…
- Что страшного в женитьбе? Всем рано или поздно приходится…
- Посмотрим, как ты запоешь, когда твоя очередь наступит.
- Не скоро, - младшенький оскалился. – Я не собираюсь совершать выдающихся деяний, а значит, хорошую партию мне не предложат. А без хорошей партии матушка настаивать не будет. Так что, братец, сам виноват… сидел бы на своей границе тихо, гулял бы свободным. Нет же, подвигов захотелось.
В чем-то он, баловень, был безусловно прав. Но вся натура Нкрума отказывалась эту правоту признавать.
- А вообще… выбери кого-нибудь. Если все равно, то просто закрой глаза и ткни пальцем…
- Нет.
- Почему?
Бабочка носилась вокруг лампы, ударяясь об абажур, и тогда рыхлая пыльца падала едва ли не комками, а в аромате проскальзывали гнилостные ноты.
- Потому… - Нкрума вздохнул. Как ему объяснить?
И не только ему.
Братец не желает понимать очевидного.
Брачный ошейник – это далеко не просто ритуальное украшение, которого рано или поздно удостаивается любой круон. Это ошейник и есть.
- Отец счастлив…
- Ему так приказано, - огрызнулся Нкрума. – Пусть бы только посмел не быть счастливым… посмотри на Джая…
- А что с Джаем?
- Ничего.
- Да успокойся ты. И объясни толком, - братец сел, и хвост его раздраженно щелкнул по подоконнику.
- Толком?
На визоре вспыхивали и гасли золотые лепестки.
И время от времени раздавался тот самый вкрадчивый голос с угрожающим обещанием обустройства личной жизни.
- Толком… раньше Джай делал, что считал нужным. А теперь – то, что полагает правильным его дорогая супруга. Маррет… его когда-то называли надеждой Шадара. И в итоге? Эта надежда надышаться на свою красавицу не способна, разве что туфельки в зубах за нею не носит… и то потому, что боится ткань попортить. Берго…
- Хватит, - младшенький махнул рукой. – Я понял. Ты боишься повторить их судьбу.
- Еще как.
Нкрума передернуло.
А может… ну его? Матушку… род… Совет галактический… тоже ничего хорошего, одна сплошная бюрократия… пусть отлучают. И тогда он, Нкрума Безымянный, будет свободен.
Отправится на границу.
Не адмиралом… безродным не положена своя эскадра, но обыкновенным наемником. Припишется к какому-нибудь боевому шлюпу и заживет простой и понятной жизнью, где не будет обязательств иных, нежели прописанные в типовом контракте.
Красота.
- Ты боишься женщин! – младшенький соскользнул на пол и потянулся до хруста в костях. А кости его, еще окончательно не застывшие, хрустели как-то особенно смачно. – Наш бесстрашный адмирал боится женщин!
- Любой нормальный круон, если он в здравом уме, боится женщин.
Младшенький захихикал.
Вот же… никакого понимания момента. Тут, может, вся жизнь перед глазами пролетает, усыпанная треклятыми лепестками, а он хохочет, как ошалевший грахан.
- Ладно… давай сюда свою анкету…
- Стой!
Но младшенький успел сграбастать визор.
- Так… это о тебе… имя… пол… возраст… статус… ничего интересного. Увлечения. Братец, ты что написал?
- Вышивание. Крестиком, - Нкрума попытался ухватить младшенького за хвост, но тот оказался на диво прыток. И хвост убрал вовремя, только кисточкой по носу щелкнул. – Мне и вправду нравится…
- Это я знаю, что тебе нравится, но, поверь, это не серьезно… вот ты хочешь, чтобы твоя будущая супруга с тобой считалась? Хочешь или нет?
Нкрума тяжко вздохнул.
- А кто будет считаться с существом, которое, уж прости меня, в свободное время крестиком вышивает?
Это он зря.
Вышивка успокаивала. Помогала сосредоточиться. Да и вообще расслабляла. И ничего-то зазорного в этом занятии Нкрума не видел.
- Нет! – палец брата мазнул по визору, стирая информацию. – Ты должен внушить к себе уважение еще на этапе знакомства! Я имею в виду заочное знакомство… так, увлечения… охота на пиратов? Нет, как-то не звучит… коллекционирование… да… предмет коллекции? Допустим, уши и иные конечности… иногда физиология не предусматривает наличия ушной раковины… пишем и иные конечности асоциальных элементов… внушает?
- Отдай!
- Обойдешься. Я тебе помогаю, - братец вскарабкался на подоконник. – Вот увидишь…
И вниз сиганул, только хвост махнул.
- Стой!
Нкрума взлетел на подоконник. В лицо пахнуло остывающим ветром…
- Стой!
- Догони, если сможешь! – крикнул братец и, зажав в зубах визор, бросился прочь.
Сможет?
Думает, что Нкрума слишком стар стал, чтобы в пустыню выбираться?
Он соскользнул вниз, привычно цепляясь когтями за неровную стену дома. Взлетели растревоженные бабочки, и старый паук заскрежетал, выражая недовольство этаким вмешательством в охоту. Что ж, Нкрума его понимал
Он остановился, на мгновение вдохнув еще горячий воздух.
Прислушался.
Загудели сторожевые камни, но вскоре успокоились: братец миновал преграду, не потревожив чувствительные нити. Что ж, и Нкрума знал пару-тройку способов выбраться из поместья…
Свобода?
Этой ночью он будет свободен.
Он тенью проскользнул через освещенную полосу, и живые пески лишь вздохнули, проглотив лепестки горицвета. Теперь уснут на несколько ударов сердца, которых хватит, чтобы добраться до сторожевых камней. Те, растревоженные младшим братцем, тускло светились, а самые матерые, на телесах которых набрякли уже ростовые почки – похоже, матушка перестаралась с подкормкой – пульсировали.
Нкрума остановился.
Он слушал ночь.
И слышал.
И понимал, что никогда не откажется… от дома, рода – быть может, но не от пустыни, голос которой звучал в его крови. Нкрума осторожно ступил, ставя ногу меж сплетения ветвей.
Шаг.
И еще один.
И замереть, позволив тончайшей поликристаллической ветви скользнуть по шкуре. Нкрума замер. И сердце привычно остановилось. Он затаил дыхание, начав про себя отсчет.
Один.
И ветвь треснула, выпустив чувствительные нити.
Два.
Они рассыпались по шкуре, которая остывала, как остывал окружающий Нкрума песок.
Три.
Щупы попробовали пробить шкуру, но та оказалась слишком плотной.
Четыре и пять.
Камень вспыхнул, пытаясь решить непосильную задачу. Живое или нет?
Живое должно быть сожрано.
Или хотя бы схвачено.
Ветвей стало больше… и щупы опутали Нкрума сетью, они прислушивались к малейшему звуку, пытаясь уловить эхо дыхания или стук сердца, что было вовсе непозволительно.
…десять и одиннадцать.
Отступили.
Они убирались медленно, иные вовсе рассыпались, чтобы стать частью почвы.
…сто двенадцать…
Легкие начинали гореть, а когда-то Нкрума способен был досчитать до двухсот, не испытывая никаких существенных неудобств.
…сто сорок пять…
Запасное сердце дрогнуло и застучало, глухо, мелко. И основное запустилось, хотя и не сразу. До края полосы оставалось три шага, и Нкрума будет свободен.
Почти.
Пустыня пела.
Стремительно остывающие пески издавали высокие звуки, в которых Нкрума по-прежнему слышались голоса песчаных богов, которым поклонялись Древние. И в хор этот, в торжественное песнопение, столь заманчивое, что не один молодой круон уже утратил разум и голову, поддавшись ему, примешивалась печаль.
Нкрума уже стар.
Не настолько, чтобы задуматься о последнем пути – и отец не думает, хотя старше Нкрума втрое – но пустыня благоволит к молодым. А он… слух ослабел. И он едва не наступил на песчаного паука, выползшего, чтобы поймать пару прытких медянок.
Мелочь, но пустыня состоит из мелочей.
Голоса песчаников.
И тяжелый гул вархашша, вынырнувшего на поверхность, чтобы остудить раскалившуюся за день шкуру. Помнится, было время, когда Нкрума вышел на охоту и ночь провел на гребне скал, высматривая, не поднимется ли где-нибудь песчаный фонтан. И уже почти уверился, что ночь пройдет бесплодно, как вархашш вынырнул прямо у подножия скал. Нкрума помнил, каков он был: огромен, размером с десантный шлюп.
Его шкуру покрывали шрамы.
Его когти вошли в гранит, точно якоря. А в фасетчатых глазах отразились и скалы, и луны.
Вархашш выполз на скалы, и Нкрума испытал одновременно восторг и ужас: по сравнению с этим чудовищем, разменявшим не один десяток циклов и утянувшим в пески не один десяток охотников, он, Нкрума, был мал и слаб.
И костяное копье, взятое данью древней традиции, уже не казалось грозным оружием.
Вообще оружием.
Нкрума испытал даже трусливое желание отступить. Солгать утром, что не дождался… это со многими происходит, но потом… потом вархашш выдохнул высокий столб песка и открыл дыхальца. Он вывалил полупрозрачные студенистые жабры, спеша вобрать ту редкую влагу, которая появляется в пустыне на рассвете.
И серая поверхность на глазах набухала.
Вархашш прикрыл глаза. И защитные пластины головогруди раскрылись окончательно.
И тогда Нкрума ударил.
Он напал молча, потому что в горле пересохло со страха, а оба сердца остановились… Нкрума целил в серый шар центрального ганглия.
В голове мелькнуло, что реакцией вархашш обладает отменной.
А тупые зубы его способны перетереть камни.
Удар лапы дробит гранит, что уж о костях говорить… да и вовсе, не дело это… глупость… не даром ночная охота официально запрещена. Слишком многие гибнут, пытаясь добыть шкуру вархашша.
Острие копья пронзило ганглий, и что-то лопнуло, обдав Нкрума вязкой слизью. Он же скатился по броне, стремясь оказаться как можно дальше от твари. Вархашш взвился…
…та охота была чудесной.
Тени старого города продавили песок. И Нкрума остановился, втянул ледяной воздух. Еще немного, и холод станет ощущаться, несмотря на плотную шкуру.
- Заставляешь ждать, - братец забрался на голову древней статуи.
Никакого уважения к истории.
Разлегся, лапы вытянул, хвостом перед носом твари неведомой махает – было в ней что-то от вархашша, правда, плоскомордого – и ухмыляется.
Довольный…
Подозрительно довольный.
- Где, - Нкрума постарался отдышаться.
- Стареешь?
- Старею, - признал Нкрума очевидное.
- Вот! И значит, самая пора пришла тебе жениться… ты же у нас чтишь древние обычаи…
- Не настолько.
В городе привычно пахло камнем. Почему-то запах этот, слегка влажный, терпкий, напрочь перебивал прочие. Да и звуки это место искажало.
Звук капающей воды.
Нкрума несколько раз пытался найти источник ее, но ни разу не прошел дальше лабиринта. И теперь звук этот вызвал почти непреодолимое желание отправиться навстречу ему.
Вода в пустыне?
Она есть, и Древние знали, где ее найти, так может быть…
- Отдай, - потребовал Нкрума, впрочем, не пытаясь дотянуться до брата. Но тот сам протянул визор:
- Держи. Но когда станешь помирать в одиночестве не вздумай меня обвинять.
- Что ты…
По-прежнему вспыхивали и гасли золотистые лепестки, но давешний голос замолчал, верно, обдумывая, сумеет ли он и вправду устроить личную жизнь Нкрума.
- Помни мою доброту, - братец зевнул.
- Ты… ты… сырое мясо? Я не ем сырое мясо!
- Начинай. Это пугает.
- И кровь не пью… что ты…
- Круонов считают дикарями, - наставительно заметил Гаджо. – Надо соответствовать.
- А снимок… Пустыни ради, что за снимок ты им отправил! Откуда он вообще на мамином визоре взялся?
- Вот не скажу, что и откуда берется на мамином визоре, - Гаджо широко зевнул и соскользнул на песок. – Но снимок хорош. В духе анкеты… и к слову, плащ первопредка тебе к лицу. А уж дубина… возьми ее с собой.
- Зачем?
- Мало ли… хорошая дубина всегда в дороге пригодится.
Нкрума подавил тяжелый стон. Дубина, по легенде, как и плащ, принадлежавшая Первопредку, чье имя оная легенда почему-то не сохранила, была тяжелой и годилась разве что панцири пустынных крабов ломать. Но вряд ли бы матушка одобрила этакое святотатственное использование родового артефакта, которым немало гордилось. И странно, что получив снимок – Нкрума сделал его, собираясь на ночную охоту – не содрала с непочтительного отпрыска шкуру. Не иначе, он тогда был далеко, а потом матушка не то, чтобы забыла – она никогда и ничего не забывала – но отложила расправу до удобного момента.
- Ты дальше читай… вообще я поражаюсь тебе, - Гаджо перелистнул страницу. – Никакой фантазии!
Зато у брата фантазии было с избытком.
- Это можно вернуть?
Перед Нкрума развернулся список… сто… сто двадцать… сто сорок…
- Сто восемьдесят три! – Гаджо выглядел донельзя довольным. – И это не считая подпунктов. Между прочим, я для тебя старался. Я очень удивлюсь, если им удастся найти девушку, которая будет соответствовать твоим требованиям…
- Требованиям?
- Читай, дорогой… в конце концов, ты у нас Адмирал, а не песчаный ежик… с ежиком возиться не стали бы…
- Рост… это же… три с половиной грата…
Нкрума поднял руку над полом.
- …размер ноги… ладно, это я понимаю… цвет волос… рыжий? Где ты видел рыжих самок? А цвет глаз… ты ненормальный.
- Читай-читай…
- Высшее образование… медицина… да какая женщина в своем уме выберет медицину? И отсутствие практики… сертифицированное признание внешних… ты безумец!
- Зато ты с чистой совестью сможешь сказать матушке, что агентство не справилось.
Анкету можно было удалить.
Или шепнуть представителю агентства, что не стоит вовсе обращать на нее внимание. Или… Нкрума пролистнул список.
Готовка?
Женщина хорошего рода, стоящая на кухне?
Уборка… чистка одежды… навыки штопки? Зачем, если прислуга справляется? С другой стороны… а может, прав братец?
Такую они не найдут.
И это даст Нкрума пару лет вожделенной свободы…
…а вода есть. И где-то очень близко. Быть может, сегодня выйдет добраться до источника?
Нкрума сунул визор в карман брюк.
Матушка, невеста… агентство, все это перестало быть важным, когда над пустыней поднялась четвертая луна. И свет ее окрасил останки древнего города алым.
Ночь – время охоты.
И Древние будут благосклонны к Нкрума…
Глава 1
В светлое будущее я въехала, точнее влетела, верхом на унитазе. В тот миг, когда серый, покрытый мелкими трещинами потолок туалете вдруг растворился в жемчужном сиянии, я только и подумала, что такого быть не может.
Сияние заполонило кабинку.
И в нем кривоватое зеркало, перечеркнутое трещиной – завхоз клялся и божился, что заменит его в пятницу, правда, привычно не уточнил в какую – пошло мелкою рябью, которая, однако, не помешала отразить мою озадаченную физиономию.
Нет, я слышала, что инопланетяне похищают людей.
Но чтоб из туалета…
И ладно бы правительственного, солидного, но наша контора, носившая гордое название «Прайм-тревел», вряд ли могла представлять интерес для внеземного разума.
Свет становился ярче.
В голове сама собой зазвучала музыка из «Секретных материалов», а меня неудержимо потянуло вверх. Вот тогда-то я на унитаз и запрыгнула.
Почему-то лицом к бачку.
И бачок этот, тоже, к слову, треснувший, мужественно перетянутый двойным слоем синей изоленты, запасы коей у завхоза были, видимо, неиссякаемый, обняла.
К сиянию добавилось гудение.
Дребезжание.
И унитаз подо мной закачался.
Захрустели древние трубы. Кажется, на пол полилась вода… подумалось, что ладно я, но если инопланетяне сопрут унитаз, завхоза удар хватит. Как в руке моей оказался ершик, сама не знаю…
С потолка на макушку плюхнулся кусок влажной штукатурки.
Стало горячо.
Волосы поднялись и шевелились, словно змеи…
- Я ничего не знаю! – на всякий случай предупредила я, дав себе клятву, что, если останусь жива, то с первой же премии куплю новый бачок.
Сияние мигнуло.
Посинело.
А гудение стало оглушительным. И взбрыкнув, что норовистый конь, унитаз поднялся над кафелем. Бачок, что характерно, тоже… ну и я с ними.
Так мы и поднимались выше и выше… сквозь семь этажей, включая технический, крышу, покрытую толстым слоем битума, который не мешал этой крыше протекать да так, что доставалось всем упомянутым этажам да и подвалам тоже.
Помню распрекрасно, что в какой-то момент я всецело сосредоточилась на том, чтобы не соскользнуть с унитаза. Разум внеземной разумом, а свободное падение – падением. Там, на тарелке, оно еще не известно, как будет, а вот при столкновении с асфальтом результат был предсказуем и легко прогнозируем.
Я в какой-то момент даже носом шмыгнула от жалости к себе.
Нет, ну а вдруг уронят все-таки?
Но сияние было стабильным. Гудение тоже. Волосы шевелились. Голуби, взбудораженные появлением моей особы, хлопали крылья, но сбить меня не пытались.
В какой-то момент я перестала бояться.
Нет, а чего уже? Поздно.
И думать начала… допустим, меня и вправду похитили инопланетяне.
Зачем?
Я задрала голову, пытаясь разглядеть хоть что-то, но глаза заслезились, голова закружилась, а унитаз совершил коварную попытку перевернуться набок. Ну уж нет. Я хлопнула его по фаянсовому боку ершиком, велев:
- Не шали.
Голос сорвался. А ведь я даже не орала! Может, стоило бы?
- Помогите… - слабо пискнула я и со вздохом признала, что, во-первых, вряд ли меня услышат – город остался далеко внизу, маленький, игрушечный словно, а во-вторых, если и услышат, то чем помогут?
Оставалось ждать.
Подъем, меж тем, замедлился. Потом мы с унитазом вовсе повисли. Свет мигнул.
Погас.
И я закрыла глаза, ожидая немедленного, но закономерного в нынешних условиях падения. Так и сидела. Ждала. Пока над самым ухом почти не раздалось:
- Кропоткина Агния Николаевна?
- Что?
Вопрос был несколько неожиданным, а я сообразила, что ронять меня не собираются, и глаз открыла. Правый. Правда, потом вспомнила, что правый несколько близорук, а линзы сегодня я позабыла надеть, и открыла оба.
Надо же…
Нет, я люблю кино. Всякое. И про инопланетян тоже. Про космические корабли, сражения… в общем, обстановка впечатления не произвела. Ни тебе механизмов сложных непонятного предназначения, ни огоньков загадочных, ни… обыкновенный ангар, вроде гаража, в котором мой бывший имел преотвратное обыкновение зависать, предпочитая общество моей старенькой «Волги» собственно моему. Потом я заподозрила, что ради этой самой «Волги» он вообще отношения завел… ну да не в том дело.
И не в прямом сходстве, все-таки мой гараж помимо «Волги» и столика с инструментами вмещал лишь старый шкаф, где я хранила закатки, а в нынешнем потолок завис в метрах трех над головою. Но вот было что-то общее… было… может, запах металла? Смазки? Вообще техники? Или столпы эти, на которых потолок держался, покрытые листами металла.
Брутальненько.
Общий серый цвет.
Уныло.
И ощущение того вечного хаоса, который мужчины горделиво именуют рабочим порядком. Ага…
Мы с унитазом и бачком стояли прямо в центре этого не то ангара, не то гаража. Под полом гудело. Сверху поддувало. А прямо передо мной встала престранная троица.
Нет, не было ни щупалец, ни жабр, ни жвал с хитином.
Скорее уж странна троица была своей обыкновенностью. Все же после столь феерического подъема душа требует продолжения банкета, а тут тебя встречают люди в сером.
Наш начальник такие костюмчики зело любит. Врет, что в Англии шьют, на заказ. Ага, я своими глазами видывала, как он на рынке прикупал очередной. Двубортный пиджачишка с подбитыми ватином плечами и зауженною талией, чтоб, значит, фигура обрела нужную мужественность. Узенькие штаны со стрелочками.
Белые рубашки.
И розовые галстуки. Пожалуй, именно насыщенный оттенок розового и примирил меня со странною троицей.
- Вы есть Кропоткина Агния Николаевна? – тщательно проговаривая каждый слог произнес средний. Он был выше прочих на полголовы и помимо костюма имел еще шляпу. Правда, держал ее под мышкой.
- Да, - ответила я.
И не удивилась, когда инопланетный тип вытащил из кармана паспорт.
Мой паспорт.
Я б его из сотни узнала по пожеванным страничкам и мятой обложке.
Раскрыл. Уставился на снимок.
На меня.
И снова на снимок.
- Да я это, - говорю. – Честно.
Хотя, конечно, его сомнения мне понятны. Фото в паспорте – извечный предмет печали. Мое и вовсе получилось жутеньким. Волосы в стороны торчат. Личико махонькое. Глазки прищурены… я не виновата, что фотограф свет поставил так, что у меня моментом глаза заслезились.
Нет, в паспорте я еще та красавица.
- Данная особь говорит правду, - произнес левый тип и носом дернул.
- Поздравляю, - центральный закрыл паспорт и протянул мне. Пришлось отпустить бачок – в конце концов, похоже нам пришла расстаться – и взять документ.
Свинство, конечно.
И возмутиться бы произволом, но, чую, не поймут.
Паспорт я сунула в декольте, пожалев, что вместо привычных штанов, где карманов два десятка, надела костюм. Ага… надеялась поразить Санычево заскорузлое сердце и выбить-таки премию, обещанную им за прошлый месяц.
Теперь вот страдай без карманов.
- Вы были избраны! – меж тем провозгласил тип, не спуская с декольте – а на Саныча нашего только такие аргументы и действовали – мутного взгляда.
- Рада, говорю.
Без особой, правда, радости.
И тут же уточняю:
- Куда?
А то, может, я была избрана на опыты или на ритуальное жертвоприношение, или еще для каких сомнительных целей. Вообще сам факт избранности и то, с каким пафосом мне о ней было сказано, заставлял предположить, что просто так домой меня не отпустят.
- В спутницы жизни сиятельного паладина Нкрума Одхиамбо из рода Тафари.
Охренеть.
Я и не нашлась с ответом.
У лучше бы на опыты…
- Мы готовы разделить с вами радость обретения супруга, - меж тем продолжил тип, сложивши руки лодочкой. – Но перед тем, как присвоить вам официальный титул невесты, мы должны убедиться, что вы действительно соответствуете требованиям, которые выставил многоуважаемый Нкрумо Одхиамбо из рода Тафари.
Я только и сумела, что кивнуть.
И паспорт ладошкою прикрыть.
Мелькнула мысль, сожрать его, пока не поздно… глядишь, и в их галактическом ЗАГСе, как и в нашем, новый не сразу выдадут… пока документы соберешь, справочки там всякие… не хочу я замуж!
- А… вы…
- Мы представляем брачное агентство «Золотой лепесток», - церемонно произнес тип и поклонился. – Лучшее брачное агентство в этом рукаве галактики.
Ага… сводники, значит.
Но работают с размахом… интересно, а калым за меня положен? По ходу, положен, если из шкуры так лезут. А это значит, что я влипла… не отпустят.
Живой или около живой, но к алтарю доставят.
Или к регистратуре.
- Мы устроим ваше личное счастье! – воскликнул тип.
…даже если вам это не нужно, мысленно добавила я.
Он же вытянул сложенные лодочкой руки и представился.
- Ицхари Нуори. Ведущий эксперт по отбору невест.
- Агния, - сказала я. – Но вы и так знаете.
Ицхари кивнул.
- Берко Нутич, - указал на левого представителя. – Ксенопсихолог. Он предоставит вам полную информацию относительно расы круонов, к которой имеет честь относиться многоуважаемый Нкрумо Одхиамбо из рода Тафари.
Интересно, а мне тоже потенциального женишка придется полным именем называть? И расшаркиваться при том?
Так, Агния, не о том думаешь!
Тебе от женишка этого избавиться надобно.
- И Визари Ноно…
Поклонился правый тип.
- …менталист, который позволит оценить ваш эмоциональный статус и степень вашей откровенности.
У меня левый глаз дернулся.
Откровенность?
Шиш им, а не откровенность. И вообще, русские не сдаются… бабка так говорила. Она меня и воспитывала в духе советско-патриотическом, даром, что в годы молодые далекие ей повоевать выпало. О том времени бабка рассказывала неохотно, но все ж успела я понять, что воевала она не в штабах, а в лесах. И поезда под откос пускала, и фрицев стреляла, и своих хоронила. Главное, что с той поры характер бабкин изменился мало. Ее и наш домуправ, личность совершенно специфического свойства, по манерам и уровню интеллекта стоящая ближе к австралопитекам, нежели людям, побаивался. А побаиваясь, и почитал, демонстрируя свое почтение еженедельными визитами и пачками яблочного мармелада, до которого бабка была большою охотницей.
Светлая ей память.
И воодушевленная примером, пусть и не живым, но близким, я величественно – хотелось бы так думать – махнула ершиком и велела:
- Спрашивайте.
И щеки надула.
Для важности.
- Ваше имя?
От же ж… бюрократы. Пятнадцать минут тому самолично паспорт проверял, а все равно имя спрашивает. Но так и быть:
- Агния.
По семейной легенде матушка моя, особа легкомысленная и с богатою фантазией – ни к чему хорошему это в итоге не привело – получив меня на руки восхитилась цветом волос.
Сама она была блондинкою.
Мой отец, неизвестный солдат сексуального фронта, шатеном. А я вот рыжей уродилась. И цвет этот не поблек, не вылинял, не переродился в классический русый. Нет, со временем рыжина лишь ярче стала.
- Полных лет?
- Двадцать четыре.
Почти двадцать пять, но это почти, которого еще две недели с хвостиком, позволяет мне чувствовать себя молодой.
Двадцать пять – это уже срок.
Юбилей.
- Образование?
- Высшее.
Вообще-то я медик.
Как бабка… то есть, я хотела бы стать, как она, но не сложилось. И не потому, что медицина – это для меня слишком сложно, нет, мне даже нравилось, однако вот… она мной гордилась.
И в пример ставила.
И разочаровалась бы, узнай, что вожделенный диплом меня не порадовал, что не пошла я ни в педиатрию, как того хотела, ни в хирургию, на что бабка втайне надеялась. Да, доучилась последний год, но скорее по привычке заканчивать начатое, а потом…
Потом – суп с котом.
Не важно. Вряд ли им тут есть дело до моих глубоких моральных травм.
И вообще до травм.
На этой мысли я замерла.
Ну конечно! А еще врач… несостоявшийся, но все-таки врач! Свет в конце тоннеля, инопланетяне… невеста… бред это и высочайшего качества! Почему? А потому что именно это объяснение и является простейшим.
Нечего сущности плодить.
Что вероятней? Что меня и вправду похитили инопланетяне, озаботившись устройством непростой моей личной жизни? Или что я, никогда толком не умевшая на каблуках ходить, поскользнулась и шибанулась головой о тот же унитаз? Или об умывальник?
Отсюда и потолок последним видением.
А все остальное рождено моим травмированным мозгом. На самом же деле я тихонько лежу себе в муниципальной больничке, обвешанная датчиками, с катетером в руке и другим – в мочевом. Улыбаюсь. И жду приговора.
Стало жаль себя: приговорят ведь.
Это не американское кино, где коматозника двадцать лет будут откачивать, а он очнется на последних минутах, чтобы сходу обнять повзрослевшего сына… и сыновей-то у меня нет.
Как и дочерей.
Котом и тем обзавести не удосужилась.
- Живые родственники по крови?
- Мама, папа, бабушка и семеро детей, - бодро отрапортавала я. В конце концов, мои галлюцинации обязаны мне верить. Но менталист покачал головой и вытянул тонкий полупрозрачный палец, возвестив:
- Неправда сие есть.
Ага…
Неправда. Нет, про отца не знаю, может, и жив где-то. А вот маменька преставилась, когда мне было семнадцать. Я ее не то, чтобы плохо помню, просто в моей жизни она появлялась редко, как правило, в перерывах между поисками личного счастья. В последние годы, когда счастье было найдено, отловленно и закольцовано, мы даже не созванивались. Бабки же в позапрошлом году не стало, а в прошлом и Калерия, верная ее подруга и соратница – иногда мне мерещилось нечто большее в их отношениях – ушла.
- Вы должны говорить правду и только правду, - сурово произнес Ицхари.
- Кому должна?
Пожалуй, этот вопрос поставил его в тупик. Он приоткрыл рот, и закрыл, и задал следующий вопрос из списка.
- Вы состоите в отношениях?
Тут-то впервые с тоской ностальгической я и вспомнила Толика, который, скотина такая, мало что ушел втихаря, унеся с собой и зарплату, и премиальные, так и бабкину «Волгу» прибрать умудрился.
- Состою, - соврала я.
Ицхари нахмурился.
- Неправда сие есть…
И хмуриться перестал. Да что это такое! Неужели больше некого замуж выдать за этого их… многоуважаемого! На мне свет клином сошелся?
- Дети?
- Нет, - буркнула я. Смысл врать, если ложь сразу будет выявлена. – И не собираюсь.
- Вы должны будете…
- Кому должна, всем прощаю, - я взмахнула ершиком, к слову побитым жизнью, обскубанным с одной стороны и на редкость вонючим.
Ксенопсихолог, чье имя вылетело у меня из головы сразу же, как в нее влетело, тронул Ицхари за рукав и зашептал что-то. И шептал долго, уставившись на меня левым глазом, правый же в глазнице перекатывался, что выглядело несколько жутковато.
- Нет, но… конечно… заявленные параметры… и соответствие… да… нет…
Я подалась вперед, надеясь расслышать хоть что-то, но не вышло.
- Хорошо, - наконец, согласился Ицхари. – Пусть так… Агния-тари…
Чего?
- Я, как уполномоченный представитель брачного агентства «Золотой лепесток», лучшего брачного агентства в этом рукаве Галактики, заявляю, что вы прошли предварительный отбор.
И уставился.
Неужто изъявлений радости ждет? Нет, как-то я не готова радоваться.
- Верните меня домой, - попросила я, мысленно добавив: - И в сознание.
- Боюсь, это невозможно…
- Позволь мне, - ксенопсихолог скользнул вперед. Двигался он, надо сказать, странно, да и держался, как человек с застарелою травмой позвоночника: спина прямая, что в корсет затянутая. Ноги не сгибаются, и от пола не отрываются, скользят бесшумно.
Жуть.
- Агния-тари… тари – это общепринятое обращение к дамам высокого рода… - и рученьку бледную протянул. А рученька-то полупрозрачная, что из стекла сделанная. Я напросвет и кости разглядеть могу, что пясти, что фаланги… на одну больше положенной. – Я прекрасно понимаю, что вам нелегко.
И такое искреннее сочувствие в его голосе сквозит, что слезы на глаза сами наворачиваются.
А я и на бабкиных похоронах не плакала.
- Не подходи! – велела я и по руке ершиком ударила. Не хватало, чтобы меня тут всякие… инопланетно-бредовые особи щупали.
Он увернулся.
И улыбнулся, отчего меня и вовсе передернуло: зубы были идеально ровными, вот только треугольными, как у акулы.
- Ваши инстинктивные страхи, - мурлычущим голосом произнес ксенопсихолог, - лишены основания. Моя раса давно уже отринула древние традиции и не потребляет в пищу мясо разумных существ.
- Очень… - говорю. – Мило. Современно.
Он величественно кивнул и улыбнулся шире прежнего. Это, конечно, зря… традиции традициями, современность современностью, но руку я за спину убрала.
На всякий случай.
- Исключение оставлено лишь для ритуального поедания покойного, будь на то его воля, - продолжил он и ресничками хлопнул.
А реснички бесцветные.
Длинные.
Глазки голубенькие, что пуговки.
- И… как оно? – поинтересовалась я исключительно поддержания беседы ради.
- Сложно. Некоторые, особенно молодые особи, личности которых сформировались под влиянием галактической сети с ее прогрессивными взглядами, отказываются принимать участие в ритуалах. Тогда как особи среднего возраста, не говоря уже о стариках, придерживаются обычаев… порой слишком уж придерживаются.
Он клацнул зубами, и я убрала за спину вторую руку.
Нет, я пока жива.
Но именно, что пока… а вообще, если разобраться, весьма себе экономненько. Собрались всей родней. Съели… и поминки готовить не надо, и с похоронами возиться.
- Увы, конфликты неизбежны, - он вздохнул.
И я тоже.
Как ни крути, а с унитаза слезть придется. Даже если вокруг меня глюк, то на редкость хорошей прорисовки. Этакая виртуальная реальность, больным воображением – а я еще не верила, когда меня Саныч чокнутой обозвал – созданная. И унитазам в ней не то, чтобы совсем не место, скорее уж события требовали действий. Да и натура моя не привыкла к статике.
- Хорошо, - говорю, стараясь на зубы не пялится. – Точнее плохо. Не хочу я замуж.
Лучше уж сразу о намерениях заявить.
В конце концов, они не фрицы, чтобы из засады рельсы рвать. Шансов мало, но… вдруг да получится договориться по-доброму?
- Так не бывает, - изволил не поверить ксенопсихолог, а третий, менталист который – интересно, у него зубы треугольные или жабры под костюмом? – что-то тихонько булькнул. И от булька этого Ицхари прямо-таки перекосило.
Ага. Правду сказала.
И пусть икнется врагу!
- Бывает, - я ноженьку через унитаз перекинула. Не с первого раза – штаны костюмные были узки и шиты из псевдокожи, которая к актобатическим этюдам не располагала – но все же перекинула.
Заодно и обнаружила пропажу одной туфли. Левая была на месте – еще орудие пытки на пятнадцатисантиметровой шпильке.
На меня умопомрачение нашло, когда я их приобрела, не иначе.
Алая лаковая кожа.
Узкая колодка с высоким подъемом.
Жесткая пятка, которая начинала натирать, стоило лишь туфли примерить, и носок, сдавливавший пальцы не хуже испанского сапога. С другой стороны ценою сих мучений я обретала пятнадцать сантиметров к своим ста пятидесяти пяти естественным и некую странную уверенность в своей же сексуальности. Подозреваю, происходила она единственно от нежелания признать, что деньги и немалые, потраченные на приобретение туфель, были потрачены зря.
И вот теперь я их лишилась.
Жалость какая.
- Вы просто не представляете перспектив, которые открываются перед вами, - возвестил Ицхари и добавил, - благодаря участию брачного агентства «Золотой лепесток»..
- Да-да, помню… лучшего брачного агентства в этом рукаве галактики.
Я бросила ершик и стащила туфлю. Если взять за носок, то шпилька – это почти оружие. Во всяком случае куда более грозное и куда менее вонючее.
- Ваш жених состоятелен. Родовит. Силен.
И чудо до чего хорош.
Понимаю.
С какого боку ни глянь – пряник сахарный, глазированный. Правда, что под этой глазурью прячется, мне не скажут, тут и гадать нечего. А прячется что-то – это точно, потому как иначе нашли бы они своему распрекрасному кому-то там невесту поближе.
Но вслух я ничего не сказала.
Стою.
Туфлю держу.
Улыбаюсь, пусть и не столь выразительно, как ксенопсихолог, но искренне… почти искренне. Улыбка-то нервическая, называется «шаг до истерики».
Я и не заметила, как туфельку из руки потянули.
- Вам не следует волноваться, - вкрадчиво произнес ксенопсихолог, а в перламутровых глазках его блеснул живой интерес. Такой же интерес я видывала у кошки Калерии, когда та бабкиною канарейкой любовалась. – Вам никто не причинит вреда… наш долг оберегать вас…
…ага, вот и кошка та, помнится, все оберегала, оберегала… хорошая была у бабки канарейка. Голосистая.
Но глупая.
Я глазами моргнула и туфлю к себе дернула.
- Руки прочь, - говорю. – От Гондураса!
- Что?
Он глазами моргнул. Попеременно. Сначала левым. Потом правым.
- Это частная собственность, - и туфлю под мышку сунула.
- Но… этот предмет, если я правильно понял, подразумевает наличие пары, в отсутствие которой он бесполезен.
- Это ты, - говорю, - бесполезен. А туфля будет напоминать мне о доме.
И всхлипнула.
Плакать я умела. Как говорится, тяжелое наследие школьного актерского кружка, в котором мне, словно нарочно, подсовывали трагические роли. А я по наивности полагала, что главным мерилом трагичности является объем пролитых слез.
- …которого меня жестоко лишили…
И туфлю погладила.
- …нанеся тем самым глубокую моральную травму…
Ицхари покраснел.
Ксенопсихолог побелел и полосами пошел. Вертикальными. Интересненько, это у него индивидуальная особенность, аль расовая примета.
Но туфлю я покрепче ухватила.
Не дам лишить себя последнего оружия! И вообще…
- Агния-тари, поверьте, ваш будущий супруг компенсирует все доставленные вам неудобства…
Ага. А он-то сам про это знает?
Сомневаюсь.
Иначе с чего бы у свахи глазкам-то бегать? Ой, чуется, супруг мой будущий – тьфу-тьфу и по дереву бы постучать, чтоб не сбылось, или хотя бы по фарфору, раз уж дерева нет – сам не в курсе, какое счастье ему на голову свалилось. Вспомнилось отчего-то, как Маруська, наша секретарь, женщина сталых лет, но подросткового менталитета – квартиру покупала. Ох, как ей риэлтор нахваливал.
Мол, и трешка.
И в центре города.
И площади приличной. Этаж хороший, четвертый… и ремонт-то в ней худо-бедно сделан. Не квартира – сокровище. Маруська и радовалась, хотя предупреждали ее опытные люди про дешевизну подозрительную этакого клада.
Ан нет. Не послушала.
И что в итоге?
Нет, комнат в квартире не поубавилось, и этаж не поменялся, и адрес прежним был. Зато выяснилось, что под Маруськой обретается парочка наркошей, к которым в гости регулярно приятели заглядывают и вовсе не для пропаганды здорового образа жизни. А над Маруськой – бабка в глубоком маразме с любовью к тварям четвероногим, коих в квартире с два десятка собрала.
Отсюдова и ремонт.
Хозяева запахом краски вонь от кошачьей мочи перебить пытались.
В общем, так и переехала… и живет третий год уже. Говорит, пообвыклась. А вот мне обвыкаться неохота. Мне бы из комы моей затяжной выйти.
На всякий случай я себя ущипнула – слезы пошли гуще – и убедилась, что болевые рефлексы присутствуют, а виртуальная реальность не собирается меня отпускать.
- Может, вы все-таки отдохнете? – столь любезно, сколь это вообще было возможно в нынешних обстоятельствах, произнес менталист.
И я кивнула.
Сон или нет, но отдых еще никому не мешал… а вдруг очнусь? Пусть бы и в больничке, в проводах и трубках… одна-одинешенька… Саныч, небось, откупится букетом чахлых хризантем да взяткою, чтобы происшествие не оформляли как рабочую травму.
И все, больше судьбу мою горькую оплакивать некому.
Ну и ладно.
Прорвусь.
Как-нибудь.