Рецензия на роман «Солнце мертвых. Дудзихор»
Сакральная Осетия: время и пространство
На первый взгляд роман не имеет никакого отношения к роману Ивана Шмелёва «Солнце мёртвых». Они различаются и тематикой, и временем действия, да и их названия, хоть и одинаковы, несут противоположное значение. Для Шмелёва Солнце мёртвых — это Христос, являющийся в земном аду гражданской войны, а для Домбровских это потустороннее мрачное светило загробного мира осетинской мифологии, освещающее путь душам умерших. Однако в сути своей обе книги объединяет одна идея: зло ужасно и могущественно, но оно — конечно, сопротивление ему не бесполезно, и люди способны его преодолеть.
Жанр романа — мистический хоррор, что подчёркивается упоминанием культового «ужастика» «Звонок», отсылками к Эдгару По и Стивену Кингу. С другой стороны, это классическая история «пропавшей экспедиции», столь популярная в отечественной литературе XX века. Два таймлайна: современный и столетней давности в виде дневника археолога Николая Щеблинского, в процессе изучения осетинских древностей зашедшего в жуткие сакральные области и сгинувшего там, развиваются параллельно, переплетаются и сюжетно влияют друг на друга.
В наше время этот же путь частично повторяют главные герои — Стася Ястржемская и её друг, а позже возлюбленный Ацамаз Сабанов. Стася, уроженка Владикавказа, давно живущая в Москве, приезжает на малую родину и случайно находит дневник археолога, пропавшего в осетинских горах в 20-х годах прошлого века. Она понимает, что это каким-то образом связано с трагической гибелью несколько лет назад её брата Владислава и с помощью Ацамаза пытается выяснить правду. В процессе чего проявляется мистическая история древней (надо думать, ещё сарматской эпохи) колдуньи Аминон, заживо погребённой соплеменниками и ставшей стражем царства мёртвых.
Но это лишь фабула, призванная не только раскрыть обозначенную выше мысль о возможности преодоления зла и смерти, но и в ярких красках показать Северный Кавказ, Осетию, её мировоззрение, уклад, традиции и быт, а также порадовать читателей драматичными твистами и романтикой между главными героями.
Осетия, которую авторы безусловно хорошо знают и любят — полноправный персонаж романа. Здесь ещё мощно ощущается дыхание скифо-сарматского мира, и нартский эпос тесно сплетён с христианством:
«Это сложное переплетение древнего, но почитаемого язычества, с искренним, но немножко упрощенным христианством».
Это порождает причудливый синкретизм, немного напоминающий традицию вуду на карибских островах, где люди не понимают, почему существа из их древних легенд не могут сосуществовать с христианскими святыми:
«Уастырджи знаешь кто? — Стася кивнула, но старик этого даже не заметил. — Это по-осетински вроде как наш Святой Георгий, но вроде и не он. Не объяснишь так сразу. Георгий — это святой мученик, а Уастырджи — он вроде и сам Бог. Но не Хицау, но тоже очень важный, покровитель мужчин, путников… Ну как Святой Георгий. Хотя…»
Авторы вместе с героями видят приметы этого мировоззрения — участвуют в обрядовых застольях кувдах (особенно трогательно выглядит поминовение осетинами давних противников ногайцев), попадают на традиционные кладбища с надгробными плитами цыртами:
«За поворотом, с правой стороны, как застывший в молчаливом приветствии почетный караул, стояли цырты. Их было много. Они выстроились вдоль края дорожного полотна. Как стража».
И это не просто памятники, но тоже артефакты древней культуры с глубочайшей духовной традицией, они тоже обитатели этих мест, словно отмечающие границу между нашим миром и царством мёртвых:
«…На него смотрели невидящим взглядом запечатленные в камне давно умершие мужчины. В папахах, с газырями на груди, при кинжалах и шашках на поясе. Белые лица, черные брови и усы. И, главное, глаза. Белые, с темными точками зрачков. Взгляд которых неотрывно следил за каждым проходящим перед ними, будь то человек или зверь».
Даже современное произведение, знаменитый конструктивистский памятник Железная Фатима — визитная карточка Владикавказа, приобретает нуарные мистические черты привратницы потустороннего мира:
«Черный круг на фоне пепельно-серого неба, стоял перед ее глазами. Обратная сторона солнца. Нашего Солнца, Солнца живых! В высоко поднятых руках женской фигуры, собранной из металлических конструкций, в ночной темноте горело Солнце мертвых!»
И всё это не случайные ассоциации, а квинтэссенция осетинского менталитета в части его отношения к жизни и смерти — примечательно, что тут у авторов тоже возникает отсылка на латиноамериканский синкретизм:
«…Возможно, единственное, что в обеих Осетиях функционирует с безупречной, прецизионной точностью, так это реальный, не карнавальный, как в Мексике, а настоящий культ смерти. Национальная традиция, возведенная в абсолют».
Однако не всё настолько величаво-мрачно. Авторы наполнили книгу более мелкими, бытовыми подробностями, создающими яркую и пёструю мозаику из застольных обычаев, северокавказских достопримечательностей и горных локаций:
«То тут, то там полуразрушенные зубцы башен царапали своими когтями низкое тяжелое небо. И всю эту драматичную картину подсвечивали лучи заходящего солнца».
С героями романа мы побываем в реальном маленьком кафе во Владикавказе, где подают потрясающие осетинские пироги. Или в антикварной лавочке, где рассмотрим образцы старинного оружия. Или на кладбище в горах с памятниками работы выдающегося скульптора Сосланбека Едзиева… Мы познакомимся с genius loci Владикавказа — красивым, сильным, но тоже сумеречно-тревожным:
«В предрассветной дымке в свете редких фонарей Владикавказ казался затонувшим на дне туманного океана античным городом. Яркие контуры неоновых вывесок, рык моторов наглухо тонированных девяток пацанов „на движениях“ остался в центре. На окраине царила тишина. Мирная и умиротворяющая среди спящих домов частного сектора она быстро сменилась на оглушающую и безнадежную. Тягучая и тревожная она притаилась среди оскалов проржавевших покосившихся ворот, спряталась в провалах разбитых окон брошенных и разграбленных заводов и цехов».
Мы видим людей Осетии с их своеобразной психологией, с тем, что Лев Гумилёв называл «этническим стереотипом поведения»:
«Это же Осетия. Одно из мест на земле, где время течет по-своему, совершенно произвольному и непредсказуемому ритму. Пунктуальность никогда не относилась к числу почитаемых здесь добродетелей».
Мы словно сами присутствуем на застольях, в которых главное — не еда и питьё, а традиция:
«Потом был тост за Уастырджи или Святого Георгия, покровителя мужчин, путников и воинов. Через десять минут, обязательная часть осетинского застольного этикета была отмечена третьим тостом. Поскольку повода особого не было, звучал он очень по-русски — за встречу!»
В этом отношении роман вполне может считаться «этнографическим». Но всё же главнее в нём — тёмная мистика, так хорошо гармонирующая с местом действия:
«Кладбище было пустое. Ни людей, ни машин, ни голосов. Только стук ветки о железо где-то далеко, видимо, в каком-то цеху, и тихий шорох травы, под легким ветром. Да и эти звуки неожиданно пропали. Тишина стояла такая, что можно было слышать собственное дыхание».
Я уже отмечал в рецензиях на другие произведения Домбровских, что они великолепно умеют нагнетать саспенс, иногда даже, кажется, не хуже самого Стивена Кинга:
«Граница света была, как край обрыва. Там, за ним, в глубине темной пропасти, мог кто-то быть! Она вслушалась в тишину. Услышала только старое дыхание дома. Редкий щелчок дерева, далекий шум труб, мягкий гул улицы. Но страх не уходил. Казалось, что по ту сторону лампы что-то стоит и ждет. Неподвижно и терпеливо, не делая шага только потому, что еще не пришло время».
Некоторые сцены прокладывают зримый мостик к мрачному славянскому фэнтези цикла Домбровских «Мара». Например, когда Стася в древнем святилище спасается от преследующих её адских зверей. Вообще, несмотря на то, что это раннее произведение, написано оно весьма умело — начиная с экспрессивного (может, даже с некоторым перебором) и драматичного пролога, разворачивающегося в глубокой древности:
«А потом лопата сломалась, и он стал закапывать могилу голыми руками. Как зверь, зарывающий свою добычу. Зверь! Снова взвыл волк. Теперь совсем близко. Так, если бы он стоял за оградой кладбища, в кустах, и смотрел, как люди пытаются похоронить то, что не хочет быть похороненным».
Потом появляется Стася, и уже на первых страницах из мастеровито вплетённой в действие экспозиции мы узнаем о ГГ очень многое — так, что она предстаёт перед нами живо и фактурно. Мелкие, казалось бы, детали позже приобретают важное значение. Например, её ахроматопсия — врождённая неспособность различать цвета. Сначала кажется, что это просто мимолётный штрих, но по мере развития сюжета становится ясно, что именно такая героиня способна пересечь туманную и зыбкую грань между явью и навью:
«Говорят, что они могут видеть, не только тени, но и то, что есть дальше. За тенью. За границей света».
О сложной структуре, делающей произведение более сложным и глубоким, уже сказано. Основное повествование скомпоновано с дневниками Щеблинского, письмом ему от Елены Ястржемской, газетными статьями, протоколом допроса его проводника в 1937 году, осетинскими легендами, заговорами и молитвами. Плюс флешбэки из прошлого главных героев. В некоторых местах, пожалуй, такое обилие документов несколько усложняет восприятие, тем более что довольно обширные порой участки этого текста набраны затрудняющим чтение курсивом. Но в целом приём работает хорошо. И, кстати, почему-то у меня рассказ о странствиях археолога по горам вызвал ассоциации с путём членов Братства Кольца из эпопеи Толкиена.
Ещё несколько поставило в тупик двухчастное деление романа, при том, что первая часть полноценная по объёму, а вторая, включающая кульминацию, финал и эпилог, гораздо короче. Довольно неустойчивая, на мой взгляд, текстовая конструкция.
Зато симпатична привязка архаической мистики к современной жизни, выражающаяся порой в словно бы случайных метафорах, как фраза из описания столкновения героев с тёмными силами:
«Он замер, „завис“ как сервер, подвергнувшийся неожиданной и мощной DOS-атаке».
Иногда, впрочем, подобная модернизация несколько режет глаз. Например, таинственный артефакт, который ищут герои романа, упорно именуется брошью, хотя такие украшения известны лишь с XVII века, а в данном случае речь, скорее всего, идёт о фибуле.
Отмечал я и некоторые нелогичности, впрочем, их было совсем немного. Скажем, странно, что Стася сразу не связала описание сна Щеблинского с увиденным ею в начале романа рисунком в склепе Владислава.
К стилистике придраться очень трудно — слог пребывает на достойном уровне. Разве что встречаются незаконченные предложения — рубленные фразы, что, кстати, более характерно для цикла о Маре:
«А Аминон молчала. И это было хуже крика. Она была одета во все черное. Только на груди была брошь. Не местная и не простая. Хотя скорее не брошь, а заколка для плаща. Но кто в этих горах носит плащи… Темный металл, словно почерневший от горя. И камень ему под стать. Цвета свежей, только что выпущенной крови. Прозрачный и глубокий. Словно живой. Он притягивал взгляды».
И, пожалуй, это все поводы для критики этого интереснейшего и красивого произведения.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.