Рецензия на роман «Печать Мары: Стрела Книга III»
С саблей Богородицы против мордовской нечисти
Не теряя своего мрачного пафоса, третий роман цикла, однако, имеет существенные отличия от двух предыдущих. Во-первых, полноценными главгерами со своими независимыми линиями, наряду с сыном боярским Николкой Силиным, становятся его дочь Настя и друг Василь Кревский. Если в двух первых (1,2) книгах у Насти была по большей части сюжетная роль «девицы в беде», которую отец спасал от опасностей физических и потусторонних, то теперь это самостоятельный и крайне важный для повествования персонаж. Что касается литвина, то он тоже перерастает своё амплуа «помощника главгера», даже и в романной иерархии: если в первой книге он был подчинённым Силина, то теперь это важный московский чиновник, стоящий по служебному положению выше Николки и вытаскивающий его из бед и неприятностей, которые тот продолжает навлекать на свою голову.
Важно и то, что и Настя, и Василь в третьей книге обзаводятся своими романтическими линиями, о чём дальше.
Во-вторых, заметно меняется исторический фон и мистический антураж повествования. «Времена-то стояли злые, лихие и беззаконные», — эти цитата применима ко всем книгам цикла, но более всего к третьей, действие которой разворачивается в разгар восстания Степана Разина. В советской историографии это событие именовалось не иначе, чем «крестьянская война», однако, в отличие от лихих борцов за народное дело советских исторических романов, у Домбровских разинцы предстают негативно. И не только как кровавые мятежники, убийцы и разбойники — в полном соответствии с народным фольклором, они нарисованы пособниками тёмных, бесовских сил.
Более того: в той части ареала распространения восстания оно приобретает и иные специфические черты. Действие романа происходит по большей части в северном Поволжье, в местах проживания мордвы-эрзи. И мятежные представители этого народа имеют далекоидущие и часто расходящиеся с лидерами повстанцев планы. Фактически, роман рисует антироссийское и антиправославное движение мордвы, идеологически опирающееся на эрзянскую мистику — сложную, запутанную и мрачную.
Сам Разин со своим войском в то время двигался от взятой им Астрахани вверх по Волге, и в романе эта основная часть повстанцев непосредственно не фигурирует. Но и там, куда ещё не заходили его отряды, промышляли десятки банд казаков, беглых крестьян, инородцев. Они нападали на остроги, деревни и монастыри, даже брали небольшие укреплённые города — в романе ярко показан захват Темникова отрядом легендарной Алёны Арзамасской. В регионе шла настоящая разорительная война, что отмечает и прошедший не один поход главгер:
«Силин почувствовал себя не как в родном крае, а как на Литовской украине. Шли, бывало, загоном, и так же всё было так сложно и непонятно: литвины, русины, поляки, лесные банды, отряды местечковой шляхты, войска магнатов, коронные, царские, черкасы воровские, казаки реестровые, казаки служивые…»
Но кроется в этих глухих заболоченных лесах и иное зло, не принадлежащее нашему миру. Мрачная мистика — визитная карточка всего цикла, но если в первых двух книгах в её основе было славянское язычество (во многом его современные реконструкции), то в третьей книге это эрзянский фольклор, известный гораздо лучше и из первоисточников. К XVII веку значительная часть мордвы не была ещё крещена, храня старую веру. Даже один из героев романа, молодой ерзянин Вельмат, помогающий Насте и Силину, назван «новокрещённым».
На страницах романа предстают сумрачные тени персонажей эрзянских легенд и мифов: бог грома и его дети от человеческой женщины Литовы, самый могучий из которых Тюштян.
Вместе с героями мы посещаем страшное кладбище кереметь, где наблюдаем за кормлением мертвецов. Видим детей Грома в жутких стальных личинах, и с каким трудом даётся героям победа над ними. Вместе с Настей нас охватывает потусторонняя дрожь, когда сквозь неё проходит отлетевшая душа только что застреленного ею воровского казака. В тёмных подземельях мы вместе с главным героем обмираем, когда к нему из стены тянутся руки оживших мертвецов: эпизод, заставляющий вспоминать «Вийя» — и повесть Гоголя, и советский фильм ужасов:
«Чёрные пальцы с грязно-белыми ногтями, вылезшие прямо из стены, перехватили его руку».
Такие эпизоды местами даже напоминают лучшие образцы экспрессионизма начала XX века (например, самое начало романа, когда в дом Силина вторгаются жуткие ряженые, среди которых оказывается настоящий оборотень). Однако порой, к сожалению, мотивация и логика действий нечисти выглядят довольно путано и неочевидно. Как и связи между её отдельными представителями: например, воины в личинах — это всего лишь «сосуды» для детей Грома, их человеческие воплощения или они сами?
Следует также отметить уход на задний план славянской богини смерти Мары, которая в первых двух романах была тем «гвоздём», на котором держалась вся мистическая составляющая повествования. Однако в мордовском фольклорном континууме места для неё не нашлось, в чём она сама призналась своему избраннику Силину:
«Это не мой свет. Здесь правят другие боги…»
Это, конечно, хорошее обоснование её заметной пассивности в третьей книге, хотя несколько снижает ощущение тёмного могущества Мары, которым были наполнены первые два романа.
Другое новшество в том, что теперь объектом интереса нечистой силы выступает не столько сам Силин, сколько Настя. Конечно, и в неё раньше вселялась кикимора, и её преследовала ставшая упырицей мать Анна. Но всё равно это были побочные сюжетные линии по сравнению с главной — противостоянием Силина и Мары. А вот в «Стреле» Настя становится важнейшей фигурой во взаимодействии яви и нави.
С тех пор, как в начале романа старая эрзянская ведьма Тештела «сливается» с ней, девушка принадлежит двум мирам и больше не вполне является человеком:
«Теперь ты между мирами. Ни девка. Ни ведьма. Ни зверь. Ни человек. Ты мост. Ты след. Ты та, что придёт, когда её позовут».
А Силин, безумно любящий дочь — всё, что у него осталось в жизни, похоже, теряет её навсегда:
«Дочь твоя уже не твоя. Больше не будет над ней твоей воли, Николушка».
Впрочем, за три романа мы уже достаточно познакомились с характером главгера, чтобы понимать, что легко он с этим приговором не смирится. Но трагическая составляющая его фигуры подтверждается и усугубляется:
«У тебя на плечах висит смерть. Ты несешь погибель тем, кого любишь».
Чреда его потерь продолжается, и речь не только о Насте: в самом начале, в прологе, гибнет Олеся, которая в конце второго романа, казалось бы, стала любовью и счастьем Николки (гибнет, на мой взгляд, слишком неожиданно и немотивированно, что способно неприятно шокировать читателя).
В ходе противостояния с мятежниками и нечистью пали его помощники-мордвины — Вельмат и старик Москай (правда, оба потом каким-то образом оказываются живы, и не очень понятно, к какому миру они теперь принадлежат).
Особо драматичной выглядит линия с новой любовью Силина — Рыжей, которая как-то оказывается ипостасью предводительницы мятежников колдуньи Алёны Арзамасской. Опять же, не очень понятно, как эти две дамы могут быть одной сутью, тем более что Алёну сжигают в срубе, она превращается в злобного дракона, но сражена магической стрелой Насти. После чего Рыжая является Силину. Всё это мало объяснено, хотя даже в мистическом произведении необходима своя логика и обоснование событий. Тем не менее образы и Алёны, и Рыжей ярки, фактурны, исполнены силы — как и эпизоды с их участием.
Не менее интересны и романтические линии Василя и Насти. Что касается последней, она, как и все остальные сюжетные повороты, связанные с девушкой, исполнены таинственным волшебством, достигающим кульминации в сцене её свадьбы в «сером мире».
Что касается Василя, его образ вообще значительно углубляется и усложняется. Например, становится ещё более очевидной его высокая по тем временам образованность — цитирует Вергилия в подлиннике, знал богослова, писателя и просветителя Симеона Полоцкого… Его роман с Евдокией Гамильтон, женой всесильного боярина Артамона Матвеева, страстен, опасен и описан очень красиво. Хотя появляется в повествовании эта дама тоже резковато, а её романная история не совсем соответствует реальной.
Кстати, следует похвалить воссоздание в романе исторических лиц. Подобно Дюма-отцу, авторы наделяют их живыми характерами, превращая в полноценных литературных героев (не без ущерба для истинных биографий, правда). Например, очень интересен образ думного дьяка Лариона Иванова, из которого авторы сделали что-то вроде могущественного теневого вершителя судеб, «серого кардинала». Привлекает внимание и темниковский воевода Челищев — опытный воин, который сломался, впервые столкнувшись с потусторонним злом. Он представляет собой наглядный контраст с Силиным, который упорно борется с врагами и из этого, и из иного мира.
Фееричен образ Алёны Арзамасской — Сеняше, напоминающей Красную жрицу из «Песни льда и пламени» Мартина.
Да и полностью придуманные второстепенные персонажи очень хороши: подлый и несколько карикатурный наёмник Крюгер, двуличный брат Иннокентий, храбрый и верный Вельмат, таинственный старик Москай…
Финал стал уже традиционен для всех книг цикла: главгер остаётся победителем, но в душе его горечь потерь и предчувствие дальнейших тяжёлых испытаний. Он вновь один против миров яви и нави с заговорённой саблей, на которой образ Богоматери Ченстоховской и надпись «Сим победим».
И по-прежнему произведение написано на очень достойном уровне. Нуарный, жутковатый антураж, неожиданные твисты, истинное сопереживание… Отличные описания, создающие в голове читателя ту самую нужную авторам картинку:
«То там, то тут стояли небольшие рощицы с оставшимися почти без листьев деревьями. Они выглядели темными скелетами, оголенными и безжизненными. Лишь изредка среди них мелькали редкие островки листвы, которая все еще держалась на ветвях, сверкая золотом и бронзой в лучах солнца».
А когда надо создать романтическое настроение — авторы его создают фразами скупыми, но точными:
«Его ладонь повисла в воздухе. Рыжая посмотрела на неё, потом на него, и медленно, почти неслышно, выдохнула. Она словно ждала чего-то. Молчание стало невыносимым. И в этом молчании, в том неосуществлённом прикосновении, будто родилось то, что ни уговорами, ни временем не вытравить. Живая, острая, неукротимая сила. Не вспышка похоти, не желание, но любовь. Как первый день весны. Безрассудная, яростная и безоглядная».
А от описаний мистических явлений веет истинной жутью:
«Казак, его тень или душа, все-таки догнал беглянку. Настя почувствована ледяное прикосновение. Горячая кровь, всё ещё пылавшая на коже и внутри Насти, вмиг остыла. Обжигающий огонь сменился холодом. Словно ледяной вихрь пронесся сквозь ее тело. Мир вокруг замер, кровь в жилах застыла. Дыхание перехватило, и девушка не могла сделать ни вдоха, ни выдоха».
Другие же места повергают в ужас апокалиптической мощью:
«Солнечный диск вырос до невероятных размеров. Его края мерцали, создавая иллюзию пульсирующего пламени. Каждый момент он становился всё более ярким и ослепительным, его свет заливал мир своим жаром».
Православные молитвы переходят в католические, а те — в языческие заклинания и народные песни. Текст обильно оснащён цитатами из источников того времени (порой, на мой взгляд, излишне обширных). Но в любом случае всё это очень стильно смотрится на фоне основного текста — подробного, неторопливого и основательного.
При этом экшен-сцены динамичны и стремительны. Вновь хочу подчеркнуть прекрасное исполнение сцен батальных — и больших битв, вроде победы над Алёной Арзамасской при Кременке, и мелких стычек и поединков, в которые постоянно вступают герои.
Хотя порой в описаниях случается некоторый перебор с красочностью и пафосом — как в сцене казни Алёны и обращения её в дракона. Но это моё субъективная мнение — есть множество читателей, которые придут от всего этого в восторг.
В общем, третий роман цикла нисколько не опустил высокую планку, заданную двумя первыми, а местами задрал её ещё выше. С нетерпением ждём следующих романов.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.