The Pack Saddle

Автор этой удивительной картины «The Pack Saddle» Пьер Сублейрас (1699-1749) - французский художник и портретист, активно работавший в период позднего барокко, главным образом в Италии. 

——————————————————

«ОСЁЛ»

В мастерской Пьера Сублейра, едва озарённой утренним римским светом, раздался стук латунных копыт … но это были не кони, а почтенные шаги герцога Сен-Эньяна.
— Монсеньор, всё готово к показу? — спросил Пьер, поправляя кисть в руку.
— Абсолютно, маэстро, — ответил герцог, ставя перед ним две почти идентичные картины. — «Навьюченное седло» должно напомнить нам о… человеческой слабости и доверии.
Пьер отставил тряпицу и отошёл.
— Прошу вас, взгляните, — продолжил Сен-Эньян. — Я хочу обойти все дворцы Рима, показать этот сюжет: мы смеёмся над глупым художником, а разве сами не похожи на идиотов чужого разума?
Пьер кивнул, и герцог, улыбнувшись, увёл картины к окну. Бархатный свет внёс в бронзу седла и повисшие одеяла новые полутона.
— Расскажите ещё раз саму басню, маэстро, — неожиданно попросил герцог. — Я почти забыл хлёсткий финал.
Пьер отложил кисти и, став у окна, заговорил с таким воодушевлением, что в мастерской будто пульсировал смысл.
— Представьте двух художников. Один — безумный ревнитель. Даже на короткий миг уезжая, он жжёт на теле жены изображение осла — прямо на интимном месте. Аргумент простой: если она решит изменить, рисунок сотрётся во время интимной страсти, значит, она отличница неверности. Но каждый раз, возвращаясь, он видит свой рисунок нетронутым: жена бережёт его и не даёт ему повода сомневаться. Так он думает!
— А другой? — мягко перебил герцог.
— Другой товарищ, тоже художник, приезжает в дом ревнителя под малым предлогом, сей необходимости. Причём неоднократно. Каждый раз совращает его жену, пока того нет, а увидев зарисовку осла не переживает, после интимной близости рисует осла обратно, но в какой-то из последних интимные встреч не удерживаясь дорисовывает зверю седло сверху.
— И вот, — Пьер улыбнулся, — когда ревнивец возвращается и видит на лобковой части жены не просто осла, а навьюченное седло сверху осла, он с гордостью признаёт: это я — осёл, которого обошли его же хитростью.
Герцог рассмеялся, высоко подняв брови.
— Ирония такова, что мы сами — идиоты своих безумных идей, — проворчал он, — а наши жизни крутятся в пороках условностей.
Пьер снял с мольберта вторую картину.
— Одна версия уедет в Эрмитаж, — тихо сказал он. — А другая останется в моей коллекции. Так и басня: один порыв — для всеобщего смеха и поучения, другой — для узкого круга, который поймёт все отсылки.
Герцог кивнул и, обводя взглядом свёрнутые в одеяла фигуры, добавил шёпотом:
— И мудрец, может стать ослом.
Пьер взял в руки кисть, чтобы добавить на холст последние блики. В мастерской повисла тишина, а две бронзовые фигуры переговаривались с давно ушедшей эпохой барокко и с каждым, кто смотрел на них через увеличительное стекло своей души.

— Ника Шлюфт / 30.01.2026