Его Темнейшество КАИН

Он был Каином. Первым сыном. Первым, кто родился естественным путем. 

Во времена Адама и его ближайших потомков люди были великанами.  Пшеничные прямые волосы падали ниже плеч тяжелой, живой массой. В них не было той легкой небрежности, что появляется у тех, кто привык к заботам и тревогам. Они лежали идеально, будто их укладывал сам ветер, который знал толк в красоте. И сквозь эту золотистую гладь проходила белоснежная прядь — метка Бога. Знак, который носил только он. Та самая прядь, которая светилась даже в полной темноте, напоминая: ты отмечен. Ты не забыт. Лицо его было правильным до пугающей степени. Высокий лоб, на котором не лежало ни единой морщины, хотя он видел больше, чем любой из ныне живущих. Тонкие брови, чуть приподнятые к переносице, придавали ему выражение вечного, невысказанного вопроса. Скулы — острые, четкие, будто высеченные из камня, который не знает времени. Нос с легкой горбинкой — достоинство, которое не нуждается в доказательствах. Губы — полные, чувственные, но сжатые в ту линию, которая говорит о том, что их обладатель умеет молчать так, как не умеют говорить самые красноречивые. В его красоте было что-то от ангела. Та самая отстраненность, которая появляется у существ, видевших то, что не предназначено для человеческих глаз. И одновременно — что-то глубоко, мучительно человеческое. Трогательное. Нежное. То, что заставляет сжиматься сердце, когда смотришь на него слишком долго. Глаза. Янтарные, цвета жидкого меда, тяжелого, густого, сладкого. Миндалевидной формы, с длинными, пушистыми светлыми ресницами, которые трепетали при каждом движении, отбрасывая легкие тени на скулы. В этих глазах не было той холодной отстраненности, что бывает у красивых людей, привыкших к восхищению. В них была тоска, въевшаяся, как та самая метка на его волосах. Тоска по тому, что нельзя вернуть. По брату. По отцу. По матери и райскому саду. В его красоте скрывалась мощь атланта. Широкие плечи, под которыми угадывалась сила, способная сокрушать скалы. Мощная грудь, что вздымалась медленно, как дышит сама земля. Длинные руки — такие сильные, что могли бы разорвать цепи, и такие нежные, что, казалось, способны держать бабочку, не повредив крыльев. Он был создан для того, чтобы быть первым. Лучшим. Тем, на кого равняются. Но он стал первым, кто убил. И в этой красоте была порочность. Не явная, не грубая, не та, что бросается в глаза. Тонкая, почти незаметная. Как трещина в безупречной вазе. Как фальшивая нота в музыке, которую играет лучший музыкант. Как запах грозы в ясный, безоблачный день. Стоило смотреть на него дольше нескольких мгновений, и начинало казаться, что он вот-вот совершит то, что нельзя будет исправить... Он был Каином. И он знал это. Знал, что в его красоте, в его силе, в его бесконечной, непрощенной печали живет то, что заставило его однажды поднять руку на брата.  Он — Каин. Первый. Тот, кто открыл счет грехам, которые не смываются. В его чарующей, невозможной, мучительной красоте было все: величие первого человека, трагедия первого убийцы, нежность того, кто умел любить, и жесткость того, кто умел ненавидеть. В ней было обещание и угроза. Спасение и гибель. Свет, который не может погаснуть до конца, и тьма, которая не может быть побеждена. Он стоял, огромный, как статуя древнего бога. Прекрасный, как падший ангел, которого не забыли на небесах, но не приняли обратно. Опасный, как зверь, который притворяется спящим, но открывает глаза, когда чувствует запах крови. И ждал. Ждал того дня, когда его проклятие станет благословением.