Сцена из второй главы Праздника Жизни и Смерти

Её внимание перехватило зрелище у беседки в обратной стороне: толстый мальчишка лет двенадцати, с налитыми щеками, обгладывал кость так, будто это был пир великого полководца. Он восседал в кресле, вальяжно откинувшись, как сытый вельможа. Под его ногами валялись остатки мяса — объедки, хрящи, жир — всё, что не пошло в дело. Широкогрудые мирхонды с мягким дымчатым мехом застыли в ожидании, захлёбываясь слюной.
Живот болезненно скрутило, забывая о недавнем ужине. Мясной дух ударил в нос — резкий, почти непереносимый. Память о голоде всплыла, как издёвка: те дни, когда вместо хлеба во рту стояла пустота. Она застыла, не в силах отвернуться. Дома ждала еда, оставленная Эльазаром, но тело не верило в «после» — опыт говорил в ней своим голосом.
— Чего уставилась? — Мальчишка дернул подбородком, не прерывая трапезы.
На днях в девятом кого-то убили за мешок картошки. Вот она, цена жизни.
Мейсса отвернулась, хотела уйти. Но ноги не послушались, вростая в землю. Горло сжалось, взгляд снова скользнул на ошмётки, раскиданные по земле.
Бульон, если отварить медленно… Я бы могла растянуть его на несколько дней.
— Давай, шевелись! — рявкнул мальчишка. — Только аппетит портишь, ну!
Она обернулась.
— Господин… — начала, но голос предал её. Мягкий, осторожный, почти неслышный.
Как бы я ни твердила себе, что статус не имеет значения — перед чужим жиром хочется исчезнуть. Особенно когда сама стоишь в одежде, впитавшей каждый дождь.
— На самом деле… — повторила, чуть тверже.
— Да ты достала! МАААМ?! — взвыл он, забрызгав всё вокруг слюнями.
— Могу я… — торопливо выдохнула она. — Забрать то, что вы бросили?
Он уставился на неё, как на явление.
— Зачем тебе мусор??
— Я… — Мейсса замялась. — Работаю в мастерской. Украшения делаем к Празднику. Подумала, из них может выйти что-то… необычное. Если хотите — сделаю и вам.
Мальчишка вскинул брови, расплылся в довольной ухмылке.
— Из костей? Да ты чокнутая. Хочешь сделать из этого что-то красивое?
— Хочу удивить, — сдержанно ответила она, сглатывая унижение.
Он рассмеялся — глухо, с торжествующим блеском в глазах.
— Ну давай, собирай. Посмотрим, как ты скребёшься в пыли. Это… смешно.
Одна из костей прилетела ей в плечо. Мирхонды зарычали, взвились с места на гибких лапах и бросились с цепей, едва не сбив девушку с ног. Один рывок — и она упала спиной в пыль. Сердце грохотало, руки в панике цеплялись за землю.
— Если сделаешь мне браслет — дам ещё. — Он с видом добродетеля метнул ей под ноги... картофелину. Крупную, ещё не тронутую. У Мейссы перехватило дыхание.
Всё внутри кричало: гордость! достоинство!
Но рука уже тянулась к земле.
Поваляться в грязи — не страшно. Страшно — умереть.
Она молча собрала кости, не встречаясь с его взглядом, сложила всё прямо в сумку, вынув связку и убежала прочь под хохот мальчишки.
— В следующий раз не подходи так близко, мои ласточки испугались. Могут и покусать.
Ласточки???
Мирхонды хищно наблюдали за ней, прижимая к земле гибкие лапы с втянутыми когтями. Их длинные полупрозрачные хвосты нервно подрагивали, как дым. Густая слюна медленно стекала из пасти, глаза поблёскивали. Ни капли ласки — только инстинкт, натянутые жилы, готовые сорваться вслед.
Её пальцы дрожали от стыда. От того, как сильно ей хотелось жить.
Когда она уже приближалась к нужному дому, ей показалось — в окне мелькнул силуэт.
Смотрят? Наверное, показалось.