Горь-Озеро "Речной окатышь"
Змейка обеспокоенно заёрзала за ухом, потом перебралась ниже, нежно окольцевала её шею маленькой чёрной плетёнкой.
— Ведда? — спросил он, когда они проходили мимо очередной пустой хаты. Пустой и будто бы сделанной тем, кто не очень понимал, зачем вообще нужны дома, зачем в них двери, для чего нужны ступени и окна.
— Да, Друг?
— М-М-М... Мне очень... больно, Ведда.
Она споткнулась о проползающий мимо корень. Оглянулась назад, чтобы увидеть, что все по-прежнему следуют за ней. Угрюмая какая процессия, — подумала Агнесска отстранённо-весело, пытаясь унять бурю, которую посеяло это маленькое и такое тяжёлое признание спутника.
— Не хочу быть водой. Быть ветром. Хранить твою память без тебя, Веда.
Она облизала сухим языком треснувшие от гудящей внутри жажды губы.
— Что ты с-со мной сделала?
— Ничего, друг. Ты просто учишься. Учишься быть чем-то другим. Чем-то большим, чем был раньше.
Он загудел... Нет, застонал. Люди всегда учатся, —пронеслось в голове. И она, похоже, тоже кое-чему научилась: например, в этом наборе звуков ей послышалось совсем человеческое отчаяние.
— Когда дурак там, возле мёртвого стража, познал тебя настоящую, то покрылся страхом, покрылся иглами... И это заставило тебя болеть. Тогда я стал гневом, Ведда... Я оброс зубами. Я хотел причинить смерть... Сам захотел... Не за рассветы, Веда... Не хочу больше твоих. Ничьих не хочу...
— Друг, я могу тебя отпус...
— Нет! — Агнесса прижала к голове ладонь. Этот отчаянный, полный боли крик, казалось, расцарапал ей висок изнутри. Плетёнка на её шее превратилась в удавку. В глазах потемнело. Она пошатнулась. — Ты моя... Моя и ничья больше... Не хочу без тебя...
Не смогу... Твои рассветы, Ведда... Их так мало. М-м-м-м-м.
Он бессильно застонал. Удавка расслабилась. Веда упала на колени и зашлась в приступе отчаянного кашля, её затрясло, изо рта вместе с кашлем на ожившую под её пальцами землю мерно ложились бордово-красные нити.
— Не могу... Жить... Не могу умереть. Твои рассветы. Веда... Веда… Куда ты мя заведа? — Он умолк, превратился в чёрный окатыш — камешек, из которого однажды проклюнулся, — и невидимый соскользнул в её карман.
Она кашляла и кашляла. Изо рта на белое платье протёк горячий алый ручей. А ей так хотелось сказать... Так отчаянно нужно было сказать... Но тьма, не знавшая ни жалости, ни сострадания, сомкнула над ней огромные угольно-чёрные крылья.