А не замахнуться ли мне на Льва Николаевича нашего на Толстого?
А много ли среди нас, друзья, тех, кто одолел все четыре тома романа "Война и мир" Л.Н.Толстого? Честно, я не прочитал их все в советской школе, не прочитал на филфаке советского вуза, хотя роман был в программе и там, и там. Прочитал в зрелом возрасте я этот роман-эпопею, при это не сказал бы, что это было легко.
А кто читал роман В.Пелевина "t"? В нём Толстой выведен как архетип, он - главный герой, и ведёт себя ну очень любопытно.
Толстой, а ещё - Достоевский - главные провайдеры русской культуры за рубежом, самые издаваемые писатели. Как советский школьник, я навеки запомнил высказывание Ильича: "матёрый человечище" и "глыба".
Так вот, друзья, следующая большая вещь, которую я задумал, - это повесть, а возможно и роман о Льве Николаевиче Толстом. И роман "Война и мир" - литературная основа моей будущей, пока не написанной, но с чётко сложившейся в голове архитектурой, - вещи.
Примерно то же самое я проделал в отношении романа М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита", кто ещё не читал сборника моих рассказов? Он близится к финалу, сегодня будет опубликована очередная новелла.
Воланд опоздает к ужину
https://author.today/work/585410
В общем, друзья, после сборника про Воланда я решил написать крупную вещь про Льва Николаевича нашего, про Толстого, где будет действовать он сам и герои его романа-эпопеи "Война и мир". А также - придуманные мной персонажи.
Экспериментальная проза, постмодернизм... вещь, написанная хоть местами в стиле абсурда, но увлекательно! Я ориентировался на Пелевина, не скрою...
И вот, в качестве своеобразного тест-драйва, я решил устроить читку отрывка из первой главки моего будущего произведения.
Выражаю благодарность Максу Курабье https://author.today/u/mr_solanders - за обложку.
Итак...
Пророк в чернильнице — экспериментальная абсурдистская проза, созданная в содружестве автора и искусственного интеллекта.
Участие ИИ — более, чем органично для литературы ПМ, не так ли?
Лев Толстой пишет роман о войне, но внезапно обнаруживает, что рукопись пишет его самого. Из колодца выходят мертвые персонажи, Наполеон спорит о литературе, жена возвращает сожжённые страницы, а чернила оказываются гуще крови.
Это метафизический кошмар о власти писателя над историей — и власти истории над писателем.
Произведение насыщено аллюзиями на творчество Л. Н. Толстого, русскую классику и природу литературного мифа. Одновременно текст служит доказательством того, что нейросетевые технологии уже способны участвовать в создании сложной, многослойной и по-настоящему увлекательной художественной прозы.
ПРОРОК В ЧЕРНИЛЬНИЦЕ
Часть I. Чернильница и поле
«Несмотря на жалобы французов о неисполнении правил, несмотря на то, что русским высшим по положению людям казалось почему-то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам стать в позицию en quarte или en tierce, сделать искусное выпадение в prime и т. д., — дубина народной войны поднялась во всей своей грозной и величественной силе и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие».
Перечитав написанное, Leo Tolstoy удовлетворённо крякнул — так, как крякает старый дуб, когда в его кроне перекатывается ветер. Он положил перо на бронзовую чернильницу, отлитую по особому заказу в Paris: та изображала русскую девицу в сарафане и кокошнике, державшую на голове чашу для чернил с выражением покорности и некоторого упрямства.
Чернильница была вещью нелепой и прекрасной. В ней, как во многих предметах русской жизни, чужое мастерство служило отечественной идее.
За окнами господского дома, принадлежавшего прежде Волконским, а теперь Толстым, расстилалась июльская Ясная Поляна: липы стояли в светлом мареве, гречишные поля белели, будто кто-то ночью посыпал их мукой, в оврагах темнела зелень, а дальние рощи казались нарисованными акварелью, до того мягко они таяли в жаре.
— Григорий! — позвал граф.
Дверь тотчас раскрылась, и в комнату вошёл камердинер — человек столь бесшумный, что иной раз казалось, будто он не ходит, а возникает по мере надобности.
— Простокваши.
Григорий поклонился с тем выражением лица, какое бывает у старых слуг: смесь почтительности, усталости и тайного знания о господах, которое никогда не будет записано в мемуарах.
Пока простокваша готовилась, Толстой подошёл к окну.
Он любил смотреть на землю так, как полководцы смотрят на карту. Ему казалось — и, быть может, не без основания, — что человеческая жизнь понятнее сверху: где пашня, где дорога, где лес, где деревня, где ошибка, где судьба. Но стоило спуститься вниз, к людям, как всё расплывалось, путалось, начинало пахнуть потом, навозом, капустой, ревностью, детским плачем и несбывшимися надеждами.
На подоконник села муха и стала тереть лапки с видом чиновника, готовящего важную бумагу.
— Ты тоже сочиняешь? — спросил её Толстой.
Муха улетела, не пожелав вступать в спор...
[Конец отрывка].