Помните, кто настрочил донос на Мастера? "Алоизий Магарыч: Человек с отмычкой, ч.I" - новый рассказ

СПОЙЛЕР

Магарыч и Гумилёв

...Петербург в тот вечер был особенно похож на декорацию к какому-то ещё не написанному роману — не к символистскому, нет, ибо символисты любили туман и намёк, а к роману жёсткому, геометрически ясному, где человеческая душа видна так же отчётливо, как электрический свет в мокром окне; шёл мелкий дождь, размывавший отражения фонарей на Михайловской площади, а в подвальном зале кабаре «Бродячей собаки», где смешивались запахи табака, рома, кофе, духов и сырой шерсти шинелей, читали стихи молодые поэты, среди которых Алоизий Магарыч уже тогда выделялся не столько талантом — хотя талантом он, бесспорно, обладал, — сколько удивительной способностью угадывать чужую интонацию и надевать её на себя с той же лёгкостью, с какой опытный вор надевает украденный фрак.

Он действительно писал стихи, удивительно похожие на гумилёвские.

Настолько похожие, что некоторые, особенно провинциальные критики, уже начинали шептаться о появлении «нового акмеиста», а одна восторженная барышня в журнале даже назвала его «тёмным двойником Гумилёва», что привело Алоизия в состояние почти болезненного счастья, ибо всю жизнь он жаждал не просто успеха — этого ему было мало, — а признания со стороны людей, которых считал выше себя; и если Блок вызывал у него раздражение своей непостижимой внутренней свободой, а Брюсов — холодным превосходством человека, понимающего цену любому литературному трюку, то Гумилёва он любил той мучительной и завистливой любовью, которой посредственность любит подлинную силу.

В тот вечер Гумилёв сидел у дальней стены под жёлтой лампой, в гимнастёрке, с тонким загорелым лицом путешественника по Африке, с выправкой офицера, и слушал очередное стихотворение Магарыча молча, чуть наклонив голову набок, как слушают хорошо знакомую музыку, в которой внезапно появилась фальшивая нота.

Алоизий читал прекрасно, слишком уж хорошо, слишком похоже на оригинал. И сами стихи, и голос, и интонации были — гумилёвские.

В его голосе была нужная хрипотца, нужная сдержанная мужественность, нужная африканская романтика, нужная отчётливость ритма; там были караваны, офицерские шпоры, морские ветры, пустыни, паруса, золотые львы и далёкие звёзды над Абиссинией — всё то, что так любили молодые поклонницы акмеизма, — и зал слушал с восхищением, особенно барышни.

Когда чтение закончилось, раздались аплодисменты.

Кто-то крикнул:

— Браво!

Кто-то сказал:

— Почти Гумилёв!

И вот тогда Николай Степанович поднялся.

Сделал это спокойно, даже лениво. Но в комнате почему-то сразу стало тихо.

Он подошёл к столику Магарыча, взял лежавший рядом с ним лист со стихами и, пробежав глазами несколько строк, неожиданно улыбнулся — не зло, не насмешливо, а скорее печально.

— Это очень умело сделано, — сказал он негромко. — Очень. Настолько умело, что я сперва даже испугался.

Кто-то нервно засмеялся.

Алоизий почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Испугались? — спросил он с вымученной улыбкой.

— Да, — ответил Гумилёв. — На секунду мне показалось, что у поэзии действительно может существовать двойник. Я закрыл на минуту глаза и мне показалось, что это я читаю мои собственные стихи.

Он положил лист обратно на стол.

— Но потом я понял разницу.

Молчание стало тяжёлым.

Даже официант перестал двигаться между столиками.

— Видите ли, молодой человек, — продолжил Гумилёв, — стихи можно построить. Можно выучить размер. Можно научиться интонации. Можно даже украсть дыхание чужой строки… но есть одна вещь, которую невозможно подделать.

— Какая же? — тихо спросил Магарыч.

Гумилёв посмотрел на него внимательно, почти с сожалением.

— Судьба.

Алоизий усмехнулся.

— Это мистицизм.

— Нет, — спокойно возразил Гумилёв. — Мужество.

Потом он неожиданно наклонился ближе и произнёс почти шёпотом, так, что услышали только сидевшие рядом:

— Поэт всегда платит за свои стихи собственной шкурой. Иначе это не стихи, а литературная бухгалтерия.

У Алоизия похолодели руки.

Потому что именно в этот момент он понял страшную вещь: Гумилёв разгадал его полностью. Как человека, который всю жизнь будет описывать чужую кровь, не пролив собственной.

И словно желая добить собеседника окончательно, Гумилёв вдруг улыбнулся — неожиданно весело, почти дружелюбно.

— Впрочем, у вас редкий дар.

— Какой? — выдавил Магарыч.

— Вы замечательно чувствуете, где начинается чужая катастрофа...

НОВАЯ НОВЕЛЛА В СБОРНИКЕ "ВОЛАНД ОПОЗДАЕТ К УЖИНУ"

Ссылка на рассказ:

https://author.today/reader/585410/5711080

Ссылка на сборник:

https://author.today/work/585410

АНОНС! ЗАВТРА...