Кэтрин с Ходжем

За окном простиралась вязкая, беззвездная чернота парижской ночи, но в самом номере, в этой искусственной тишине, витал странный, почти призрачный золотой свет. Он ложился мягкими бликами на кровать, где тяжелое, расшитое золотыми нитями одеяло поблескивало при каждом движении воздуха, словно чешуя диковинного зверя.

Девушка сидела в массивном кресле, утопая в его объятиях. Красный бархат обивки был глубоким, почти кровавым, и на этом насыщенном фоне её светлые кудри казались почти белыми, сияющими неземным, хрупким блеском. Она была неподвижна, словно замершая в руках кукловода марионетка, чьи ни

Её огромные, пронзительно-зеленые глаза взирали в темноту, но ничего не видели. Умом она понимала, что должна радоваться: впервые в жизни оказалась в Париже, в городе мечты. Но вместо этого ощущала поглощающую, бездонную дыру в душе, куда утекала сама жизнь. Мама осталась там, за океаном, в душной, пугающей неизвестности, и неизвестно, выживет ли. Мысль об этом колола сердце, словно ржавая игла. Но ведь всё это было ради неё, ради спасения единственного родного человека. Эта жертва, принесенная на алтарь чужой игры, причиняла невыразимую, разъедающую боль, гораздо более реальную, чем всё золото этого номера.

Вдруг тишину разорвал резкий звук — хлопнула дверь, будто отсекая дальнейшие раздумья, возвращая марионетку в реальность. Прошлые мысли отступили.

Зеленые глаза Кэтрин скользнули по его фигуре, вошедшей в комнату. Оценивающе, словно голодный хищник смотрит на стейк, размышляя, насколько сочной будет добыча. Ходж ответил теплой улыбкой, в руке мужчина сжимал бутылку с вином, жидкость в которой зловеще напоминала сгустившуюся кровь.

Кэтрин изящно поднялась из кресла и направилась к нему. Каждое её движение было выверенным, словно она управляла куклой. Заодно задумалась: все-таки что она чувствует к Ходжу? Безусловно, ей доставляло извращенное удовольствие, что за ней ухаживает такой богатый, опасный и привлекательный мужчина. Это тешило самолюбие и отвлекало от кошмара реальности. Однако, самое горькое осознание заключалось в том, что она не может позволить себе по-настоящему сблизиться с ним. Она — чужая, самозванка в этой роскоши.Опустив хрупкие, почти фарфоровые ладошки на его грудь, Кэтрин обдала его горячим, взволнованным дыханием и прошептала, стараясь, чтобы голос не дрогнул от противоречивых эмоций: — Как ты провел день, дорогой?

Ходж подался вперед, явно очарованный её внезапной сменой настроения. Он не знал, то ли обнять её, то ли шлепнуть в шутку, но ему помешала зажатая в руке бутылка. Отставив её на столик с глухим стуком, он накрыл её манящие губы своими в требовательном, собственническом поцелуе.