Grzegorz
Старик вошёл, держась одновременно за живот и дверной косяк: красный, мокрый от слёз и совершенно непригодный для разговора вразумительного. Увидав Марека, он лишь ткнул в него пальцем и вновь согнулся от хохота. Несколько раз старик пытался прийти в себя, но стоило ему попытаться сказать хоть что-то, как снова и снова заливался истерическим старческим смехом.
— Гжегож, — терпеливо сказал Отто — либо говори, либо помирай. Но ежель помрешь, жалования не получишь.