Рецензия на повесть «Горизонт для двоих»

Око за око, дебют за дебют:

тема мести в "Горизонте для двоих" Тушина

   Часть 1 "У порога" снабжает читателя повести провиантом образов и мотивов на всё дальнейшее путешествие:

• солнце боится упасть в море;
• пепел, которого ещё не видно, отражается в глазах матери;
• тихий голос, как "шелест сухой травы";
• сестра "клипает глазами" (клипать глазами персонажи будут чаще, чем просто моргать);
• слепота;
• тяжесть отцовской руки, как "могильной плиты";
• сердце Снорри -- якорь, сердце Эйрика -- парус;
• старик Ульф у самой кромки прибоя перебирает сеть, "которая никогда больше не поймает рыбу";
• голос старика похож на "треск ломающихся" костей;
• океан, берущий только тех, кто "готов стать его частью";
• слепые глаза Ульфа;
• "Само действие не имеет конца, оно -- лишь круг" (первое полужирное выделение рефрена);
• "Когда корабль пойдёт на дно, якорь будет первым, кто потянет за собой парус";
• тот, кто увидит в зеркале океана чудовище, победит;
• а тот, кто увидит брата в нём, проклянёт день, когда научился грести;
• "Символизм его слов..." (уже без выделения автор оставляет второй рефрен);
• цепь Снорри начинает стягивать горло Эйрику;
• предчувствие "великого ничто".

   Нам важно было, пройдя весь путь с Эйриком, вернуться к началу, чтобы оценить этот массив лейтмотивов тщательно выписанной экспозиции. На протяжении повести эти (поначалу вкрадчивые) детали станут осязаемыми, пророческими, тревожными. Некоторые из них будут переплетаться, развёртываться, нарастать.

   Здесь важно отметить, как именно автор проделывает такой фокус. Он использует выразительные средства языка: эпитеты не клишированы, сравнения оправданы образным рядом повести, синтаксис оставляет ключевые слова на кончике предложений. Мы уже готовы заподозрить, что перед нами игра в литературу, игра смелая и амбициозная. Но справится ли с ней автор?

   Часть 2 "Терпение" начинается лаконичной литературной живописью: скалы -- зубы спящего дракона, сухой хвойный запах. Сцена охоты как будто сразу начинается не с того: "золото шкуры" резко и неоправданно врывается в ровный текст, пока не подмечаешь синтез этого эпитета с последующей репликой отца Эйрика:

-- Тот, кто живёт там -- не просто еда. Это дар. Но дар берётся только тогда, когда ты готов занять его место в цепи бытия. Убить -- значит принять на себя тяжесть той жизни, которую ты обрываешь. Ты готов к этому весу?

   Мы выделяем те лексемы в авторском тексте, которые легитимизируют эпитет-новинку: золото -- дар -- цепь -- тяжесть -- вес. Такая поддержка окказионального тропа сполна оправдывает авторскую смелость и указывает нам на его стилистическую чуткость.

   Отметим тут, что рефрены "Само действие..." и "Символизм его слов..." будут присутствовать во всех частях, так что мы просто не станем их отмечать каждый раз. Однако, мы не сможем терять из нашего умозрения, как их семантика преобразуется, наслаивается и дополняется по ходу развития и главного героя, и сюжета повести.

   В скобках хочется отметить, как мудры и пафосны изречения отца. Отнюдь это не случайно: автор спойлерит внимательному читателю (но только ему) участь безымянного персонажа. Мы же все привыкли видеть, как перед гибелью наставника ученик получает заветы? Автор следует канону, поглядывая на нас с выражением: "поняли уже?"

   Часть 3 "Последний пир" снова живописует запахом жареного мяса, светом костра, маслянистой темнотой... 

   Медведь -- "кусок ожившей ночи";

   Снорри -- "в той пустоте, где нет ни воли, ни действия";

   "Символизм смерти отца был прост: старый закон пал".

   Вот, пожалуй, трезубец этой части, вогнанный в память читателя. Что мы имеем ввиду? Разумеется, можно пересказать сюжет этой части, заявить о неправдоподобности разрывания волчьих глоток голыми руками и т. д. Но! тут самое время задаться главным вопросом: настолько ли искусен автор в своих иллюзиях художественного текста, чтобы довериться его вымыслу? Пожалуй, (без вежливых комплиментов) автор хорош. По крайней мере, если отвечать честно.

   Часть 4 "Иерархия волн" в первом же абзаце демонстрирует нам ловкий приём: образное развёртывание.

   Сон, не принёсший исцеления, "полон золы". Что мы читаем в этих двух простых словах, в этом вместилище писательского таланта? Опустошение, невозврат, отчаяние. Автору средней руки этого более чем достаточно, но хороший писатель старается шагнуть дальше первичной ассоциации. Он развёртывает образ, но не через пояснение уже понятого, а связыванием схожих деталей внешнего мира, речевых выражений, воспоминаний:

В нём отец стоял у костра, и пламя отражалось в его глазах, как два догорающих солнца. <...>

-- Огонь не греет того, кто боится обжечься, Эйрик, -- шептал он, и его голос был тише хруста костей в пасти зверя. -- Жизнь -- это не сохранение тепла под плащом. Это умение сгореть дотла, чтобы оставить после себя свет. Ты готов стать углём? 

   Мы многое сказали о письме автора, но в этой части попадается и пример его зоркой наблюдательности, которую стоит отметить. Эйрик раздражён на спящего брата, а мысленно распаляется ещё большей неприязнью, но тут же замечает, как поправляет "край его плаща, чтобы утренний туман не добрался до его горла". 

   Потом крик Эйрика вспугивает чаек, круживших над пепелищем костра. Это очень редкая черта у авторов -- не позволять окружающему миру застывать во время ссор/диалогов/размышлений персонажей. 

   Перемирие на руинах -- лодка, пахнущая смолой и надеждой -- остров, ставший братской могилой детства

   Часть 5 "Горизонт и Бездна" ещё не вполне развёртывает образы 1-й части якоря -- паруса, но в споре между братьями убедителен Эйрик, а функционален (до поры до времени) Снорри. 

   Неожиданно (в плане выражения) у главного героя возникает такая мысль: "Его доброта -- это не добродетель, а просто неспособность нажать на курок". "Очевидно, курок арбалета" -- догадывается читатель и продолжает скандинавскую Одиссею.

   Часть 6 "Прах под ногтями" просто впечатляет зрелищностью авторского языка:

Дом -- чёрное ребро, торчащее из земли. Кузня -- холодный камень, забывший вкус огня. <...> 

<...> Вот здесь старый сосед чинил сети. Теперь он -- лишь бесформенный свёрток у порога, засыпанный сажей. 

   Часть 7 "Просьба" подкидывает нам как будто инородное словечко "уберменш". Снорри понемногу теряет свою функциональность, становится чуть более осязаемым персонажем -- и уже в конце части сливается окончательно с образом якоря. Современный критик часто требует лишать персонажей такой функциональности на корню, с первого же появления на страницах физиологизировать его образ в повадках, особых приметах и пр. Кажется, мы только что убедились, что постепенное осложнение героя через его восприятие мира, а не точный портрет, работает лучше.

   Часть 8 "За горизонт" вдруг лишилась символизма.

   Часть 9 "Трещина" снова вмещает во вступительном абзаце синонимический образный ряд:

Солнце умирало, окрашивая океан в цвет запёкшейся крови. Я смотрел на остов нашего будущего корабля -- скелет из сосны, который мы вырывали у леса по кусочкам. Это было не просто судно. Это было моё само действие, застывшее в дереве.

   и в последнем:

Мы разошлись по разным сторонам костра. Огонь между нами больше не грел -- он разделял. Я смотрел на звёзды и видел в них цели. Снорри смотрел в угли и видел в них только прах.

   Тут только высказывается героями назревший конфликт в открытом споре. И если раньше правым всегда казался Эйрик, то теперь они равнозначно сопоставлены автором на одном уровне. Читатель понимает и ненависть к слабости, и скорбь по грядущей мести. Определённо, автор удачно развивает эту конфронтацию.

   Часть 10 "Якорь должен быть сброшен" встречает читателя предвестием:

Утро было серым, как совесть убийцы.

   Далее по тексту: тяжёлая, как могильная плита, ладонь (см. список 1-й части) -- медленно тянется день, как капля смолы -- холодные и чужие звёзды.

   Примечателен диалог, точь-в-точь повторяющий реплики Снорри из "Просьбы", и даже Эйрик использует его восклицание ввысь: "Где вы, творцы этого хаоса? Почему ваше "творение" пахнет гарью и детскими слезами?"

   Какой-нибудь самый академический критик реалистического толка сказал бы, что для убийства брата в литературе необходим событийный триггер. Но мы-то читали накат этого исхода ещё с 1-й главы, распознали его в 4-й и скатывались к нему вплоть до 10-й. Достаточный путь, завершённый повтором всё тех же фраз, всё с той же кротостью всепрощения Снорри.

   Часть 11 "Десять зим в тени собственного греха" уводит нас в память Эйрика, поёт оду Мести, поминает затонувший якорь.

   Часть 12 "Клеймо на костях" наконец изображает читателю возмездие.

   Часть 13 "Шёпот на судне" дарит нам вот что:

Тень молчала долго. А потом раздался голос -- тихий, мягкий, пахнущий солью и старыми песнями. Голос, который я слышал в каждом всплеске волны десять лет подряд.

   Часть 14 "Псы без цепей" самая спорная из всех, так как обязана сюжетно отвести Эйрика от пути мести. Но, если говорить откровенно, угрюмый мститель получался у автора куда убедительнее раскаяния и отречения главного героя. Конечно, всепрощение обязано победить, но и путь возмездия не должен так нелепо проигрывать. Понятно, что Эйрик шёл к этому давно и вот-вот должен обрести якорь спасения и пр... В общем, тут уже автор клонит в сторону хрестоматийной мудрости: "смирись, гордый человек". 

   Часть 15 "Падение идола" разыгрывает, наверное, самый сильный мотив рефрена "Само действие...", когда уже Эйрик становится объектом чужой воли. Ослепление (см. список к 1-й части) -- та справедливость (сомнительно, но окей), которой так добивался главный герой. И вот уже ему, сломленному и одинокому, веришь:

Если Снорри ещё жив -- в этом мире или ином -- я найду его. Не для того, чтобы просить прощения. А для того, чтобы просто замолчать рядом с ним. И в этой тишине, может быть, я наконец-то увижу свет, который погасил своими собственными руками.

   Часть 16 "Видеть" являет собой ну чуть ли не самый правильный, верный и точный финал. Даже страшно говорить о нём, чтобы не умалить его значимость и законченность.

   По итогу, повесть "Горизонт для двоих" литературна во всех отношениях: сюжетно, стилистически, идейно, композиционно, жанрово. Да не обманется читатель, что эта работа у автора дебютная и сам он только начинающий писатель. Думается, мы уже выявили, что это всего лишь лукавое притворство. Начинающий писатель просто не способен так писать. Автору -- спасибо за, действительно, литературную прозу.