Рецензия на рассказ «Маяк»
Я не очень хорошо знаю культуру Японии, хотя читал много японской литературы от «Исе Моногатари» до Дзюнъитиро Танидзаки, и обожаю японские фильмы ужасов, хотя они и однообразны. Так что свои ощущения мне есть, с чем сравнить. Это присказка.
Радует то, что по этому рассказу есть, что сказать. Глаз легко скользит по тексту, не застревая на всяких там перлах, поэтому отвлечь внимание от повествования нечему. Хотя сам текст в своем, так сказать, общем восприятии, оставляет некое, почти физическое чувство «затертости». Это слово является художественным профессионализмом и означает, что все мазки или штрихи настолько замазаны, что исчезает даже авторский почерк. Видно, что текст упорно вычитывался, правился и, возможно даже, не одним человеком. Гладкопись налицо, что несомненный плюс, если сравнивать с произведениями сайта, но и также несомненный минус, если сравнивать с большой литературой.
Я решил остановиться на втором варианте и указать на те недочеты, которые не поставят этот мистический рассказ в ряд других мистических рассказов, написанных на протяжении трех веков. Хотя, при определенной правке, рассказ вполне мог бы оказаться где-то рядом с романтическими новеллами писателей начала ХХ века.
И первой проблемой является то, что в рассказе нет второго плана. Все действие, будь оно во Франции или во Владивостоке упорно стоит перед глазами читателя, иногда даже настолько близко, что хочется отодвинуться. Нет возможности заглянуть за спины героев, отвлечься на какой-то посторонний предмет, вздохнуть. Я не могу подсказать автору, за счет чего достигается такой эффект «объемности», чаще всего, наверное, за счет чутья писателя, но аура, как раз и является последствием трехмерности повествования, оказываясь вдруг тем самым четвертым измерением, которое и заставляет читателя переживать, помнить и перечитывать. Кстати, иногда, как ни странно, аура появляется за счет «провалов» текста или, наоборот, каких-то неожиданно вдохновенных кусков.
Об образах японцев я ничего говорить не стану – не знаю, почти не общался с ними, но в рассказе японцы мне показались слишком эмоциональными, и их речевые обороты ни капли не отличались от языка европейцев. А вот по «обломкам русской аристократии» мне очень даже есть, что сказать. Судя по фамилиям, которые на слуху, герои являются высшей кастой российской знати. И такой выбор имеет много подводных камней. И первый, самый большой и колючий камень – их лексика. Ясно, что это представители белой эмиграции, то есть уехали они либо в революцию 1917 года, либо незадолго до нее. И совершенно ясно, что говорить на современном русском языке они никак не могут только потому, что как вывезли свой. несколько устаревший для нашего времени. язык, так и продолжают говорить на нем, не имея контактов с новыми представителями своей бывшей родины. А они их не имеют, потому что самому рассказчику в 1905 году было уже двадцать два года, значит во время этого чаепития в СССР существовал «железный занавес» и никакая новая лексика в Европу не проникала.
Читая рассказ, я даже вначале не понял, что вызывает дискомфорт – я видел группу полуинтеллигентных людей, ИТРовцев, пузатых дядей, любящих дружить семьями. Я даже как-то пропустил факт, что им прислуживают французы. Потому что этот факт казался какой-то лишней вставкой, капризом автора. Я читал и не верил (по Станиславскому) и, в конце концов набрел на «размерчик» и тогда уже окончательно понял, что передо мной не представитель древнего княжеского или, какого-то там, рода, в лучшем случае – еврей-портной, а в худшем - лакей.
Пришлось перечитывать. Я обнаружил еще целую кучу просторечных слов и оборотов. Обнаружил и еще кое-что. В дворянских семьях (не говорю, что во всех, может в некоторых и так было), но, чаще всего, имя Мария никогда не уменьшалось до Машеньки. Были у них Манечки, были Марусеньки, были Мими, а вот машами, машеньками – могли называть, например, крепостную девку, бедную воспитанницу, купеческую или чиновничью дочь и так далее.
И еще одна, может быть, самая грубейшая ошибка для писателя, который желает «владеть умами» читателей. Поскольку, большая часть ведется от первого лица, нужно и вести ее от первого лица так, как вы делаете это в жизни. Но в рассказе происходит следующее – автор просто не дает сделать читателю самый маленьких вздох и осмыслить происходящее. Он постоянно сам, навязчиво и нудно описывает все те чувства, которые должен был бы испытывать читатель, как непосредственный участник действия. Он просто навязывает свое видение ситуации. Вот, например, скажите, можно ли было бы передать по-другому эту мысль так, чтобы выводы сделал читатель? «И тут я понял. Действительно понял. Нет ничего страшнее, чем бессилие. И бездействие, даже если тебе только кажется, что ты способен что-то исправить». Вполне, стоило только вернуться к «французскому» столу и дать реплику кому-то другому. И никакую структуру повествования это бы не нарушило, потому что такие отступления там есть, и какой-то слабый анализ ситуации присутствует в «обоих мирах» перекликаясь.
И второе, герой говорит о себе так, как человек о себе говорить не может. Зато говорить так может автор, описывая действие от третьего лица. «выдохнул я, отчаянно краснея». Думаю, в этот момент зеркало перед ним не висело? И увидеть цвет своего лица он бы не смог? А вот какой-то «нахлынувший жар» или «покалывание в щеках» от прилива крови – вот это он смог бы почувствовать. Еще, он мог бы предположить: «Кажется в этот момент, я покраснел, потому что…».
Нужно ли говорить, что из-за этих просчетов кульминация рассказа оказалась смазанной? То есть, до адресата она не дошла, не выстрелила, а просто слилась со всем остальным текстом
В конечном итоге, это все небольшие блошки, но, именно, они делают рассказ уязвимым для критики. А также убивают авторский стиль, который мог бы проявиться, но оказался закусан этими блошками.