Рецензия на роман «Жидкая жизнь сублейтенанта Замфира (с иллюстрациями)»
Сублейтенант из мыла
Первое впечатление от этого произведения: автор опоздал с ним лет на сто. Дело не столько в том, что читать о Первой мировой войне мы привыкли у современников Ремарка или Хемингуэя, сколько в художественном методе, ассоциирующемся прежде всего с прозой рубежа веков. Например, австро-венгерской: сцены в идущих на фронт эшелонах напоминают Гашека, воспоминания ГГ о салонной жизни Бухареста — Музиля. Присутствует даже прорывающийся в реальность мрачный мистицизм Майринка, сближающий роман с магреализмом, хотя сам по себе он вполне реалистичен — военная драма с романтической линией. Тем парадоксальнее, что самая прямая литературная ассоциация возникает с ещё одним австро-венгерским писателем, и никаким не реалистом — Францем Кафкой.
Впрочем, о Кафке дальше, а здесь надо бы вспомнить другого литературного предшественника: роман, созданный одним из отцов европейского реализма, но с фантастической основой конфликта — «Шагреневую кожу» Бальзака. В разбираемом романе мистический предмет, отсчитывающий жизнь ГГ — бутылка жидкого мыла — тоже вынесен в название, создавая, помимо прочего, двойное прочтение: да, жизнь героя и в переносном смысле была именно жидкой…
Дело происходит в 1916 году, когда Румыния наконец-то решилась вступить в войну на стороне Антанты, и в первое время даже удачно. Молодой сублейтенант румынской армии Василе Замфир является к своему месту службы заместителя интенданта на небольшой, но стратегически важной железнодорожной станции для «осуществления контроля за транспортировкой армейских грузов». На постой ему определён дом местного стрелочника — Маковея Сырбу.
Уже в первой главе все главные герои романа предстают перед нами и получают достаточно внятную характеристику, которая дальше не меняется, а лишь развивается. Мать Амалия Сырбу — зависимая от мужа домохозяйка, дочь Виорика — молодая девушка, волком воющая от тоски в родительском доме в глухой Гагаузской степи. Что касается главы семейства, сразу понятно, что человек это грубый, жестокий, властный и себе на уме: «Он нависал над миской, как волк над зарезанной овцой». Да и вообще в семействе простых молдаван Сырбу ощущается некое двойное дно, тёмная тайна.
Что в дальнейшем и подтверждается, ибо Маковей Сырбу на самом деле известный кишинёвский бандит и убийца Мак Сечераторул, бежавший в Румынию от преследовавших его за преступления русских властей.
Все эти персонажи выписаны ярко и убедительно, однако они лишь призваны оттенить и подчеркнуть образ ГГ, печальная история которого разворачивается на протяжении всего повествования. Ибо формально это роман становления, хотя на самом деле вариант «анти-становления», наподобие романа упомянутого Роберта Музиля «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса», невротичный и депрессивный ГГ которого напоминает Василе. Ещё он ассоциируется с героем фильма Валерио Дзурлини (и одноимённого романа Дино Буццати) «Пустыня Тартари» — офицером, растратившим свою жизнь в забытом гарнизоне на краю мира.
Трагичность образа Василе очевидна с самого начала. Он предстаёт зажатым мнительным юношей, домашним мальчиком из столичной профессорской семьи, сходу окунувшимся в реальную жизнь, о которой не имеет ни малейшего представления. Он напоминает чеховского «человека в футляре», да эта ассоциация и явно подчёркивается автором. Вот, например, диалог между Василе и его приятелем-офицером:
«— У спиртного, друг мой, есть замечательная способность. Оно вытаскивает живого человека из мёртвого панциря.
— А если человеку хорошо там, в панцире?
— Задохнётесь, если носа высовывать не будете».
Сначала он чувствует себя неизмеримо выше и приютившей его семьи, и проезжающих через станцию мобилизованных солдат — сербов и русских, едущих на подмогу румынским союзникам. Однако изнутри его снедают мучительные юношеские комплексы и даже психотические эффекты:
«Молодой человек, по виду совсем юноша, был оплетён страхами, как египетская мумия — бинтами».
«Василе всегда был таким: с тонкой кожей, сквозь которую торчат нервы — лёгкая добыча для всех демонов боли, страха, тоски в мире».
Хотя болезненность его психики нечто явно не врождённое, а приобретённое — в силу воспитания и общей смутной атмосферы переломной эпохи. Он воображает себя аристократом-декадентом, цитирует уточённого румынского поэта Михая Эминеску, хоть стихов и не любит. Однако втайне мечтает о вещах простых и понятных: уважении окружающих, утверждении своей маскулинности, плотской любви… В общем, никакой воли к смерти — напротив, парень отчаянно жаждет жить.
Разумеется, он девственник, на которого сразу же сильнейшее впечатление производит юная неискушённая прелесть дочери Сорбу Виорики. Читатель ожидает развития банальной бытовой ситуации, однако неожиданно повествование начинает скатываться в какую-то мистическую жуть:
ГГ случайно подслушивает слова Маковея Сырбу, что, когда кончится купленный постояльцем в местной лавке флакон жидкого мыла (гигиенические условия деревенского дома того не устраивают), он, Василе, умрёт.
Мы так до конца и не поймём, действительно ли слова хозяина имели такое значение и правда ли Маковей цыганский шаман-шувано или всё это — плод больного воображения Василе. Однако с этого момента он убеждён в эффекте своей «шагреневой кожи»: по мере исчезновения мыла в бутылке уходит и его жизнь. Хотя при этом почему-то продолжает этим мылом пользоваться…
Болезненность психики ГГ выявляют его кошмарные сновидения, о которых читатель узнаёт с первых строк романа:
«Все его сны были об одном: его едят, едят всю жизнь — ломтями, кусками, клоками. Пьют кровь, рвут на части, вгрызаются зубами в плоть, выедают серебряной ложечкой мозг из трепанированного черепа».
Само собой, во сне он видит себя и как бутылку мыла, содержимое которой неуклонно уменьшается:
«Он увидел своё тело: безволосую грудь, рёбра, впалый живот с торчащим пупком, худые ноги. Всё прочее также наличествовало во всех анатомических подробностях, но состоял Василе не из плоти и крови, а из тёмного полупрозрачного стекла, наполненного жидким мылом».
Всё это приводит на ум упомянутого выше Кафку — и не только рассказ «Превращение», но и вообще весь мир его произведений, в которых, как известно, действие разворачивается по законам сна. И ГГ «Жидкой жизни» в конце концов уверяется, что
«он перестал видеть сны, потому что лежит без сознания, а, когда он бодрствует, — это на самом деле сон».
Одновременно, впрочем, разворачивается вполне здоровая и естественная линия взаимных чувств между ним и Виорикой.
Первоначальное лёгкое презрение к провинциальной простушке сменяется у Василе горячей молодой страстью, да и девушка в него искренне влюбляется. Это, разумеется, сильно не нравится её отцу, но тут резкое изменение внешних обстоятельств толкает того к довольно хитроумному злодейскому плану. Румыния терпит поражение, немцы входят в Бухарест, а из газеты Маковей узнаёт, что родители Василе убиты бандитами. То есть постоялец его отныне богатый наследник, и наследство это попадёт к Виорике, если тот на ней женится и вскоре скончается — последнее для опытного убийцы Мака не проблема.
И вот он при помощи грубого, но действенного манипулирования и настойки морфия, тайно подливаемого им в ракию Василе, подводит молодых людей к женитьбе.
Но мыло заканчивается, и состоящая из эфемерных блестящих пузырьков жизнь Василе неуклонно уходит. И читатель и он сам предчувствуют неизбежность трагического конца. Если его не прикончит война, то это сделает его будущий тесть. Дело даже не в том, что Маковей злодей — он просто хищник, заботящийся о своей семье, как умеет. А вот Василе — прирождённая жертва, сам себе злобный антагонист, и ничего с этим не поделать:
«За спиной, со двора, потянуло сырой землёй. Там блестела дождевая вода на некошеной траве и уходили в бесконечность пустые рельсы. И посреди этой пустоты, в цыганском доме — он, Василе Замфир».
Но когда его жизнь и правда подходит к концу, происходит неожиданное: смерть он принимает хоть и слегка нелепо-комично, но как истинный герой — заслонив свою невесту от немецкой бомбы:
«Замфир стоял над ней, как победитель над жертвой, широко расставив худые ноги в перепачканных кальсонах. Он улыбался, улыбка на чумазом лице казалась свирепым оскалом. Никогда он не был так красив, никогда Виорика не любила его сильнее, чем в этот миг».
В смерти он обретает благородство и достоинство, которых ему не хватало при жизни, уходит, оплакиваемый горячо любившей его женщиной, упокоившись в Гагаузской степи под своим портретом, случайно нарисованным знаменитым сербским художником Любомиром Ивановичем:
«На намеченном штрихами диване сидел он, с тонкими усиками и скорбно воздетыми бровями, заложив ногу на ногу — весь из тонких линий, острых углов и размазанных пальцем теней, но совершенно узнаваемый. В его позе было что-то неправильное, сквозило некоторое неудобство, из-за чего рисунок вызывал тревогу и ощущение уязвимой хрупкости».
Не самый худший конец…
Но роман ещё не кончается: на станцию прибывает мимолётный знакомый Василе, нежданно ставший его другом — русский авиатор поручик Сабуров. Персонаж весьма яркий — внешне уверенный в себе лихой вояка-лётчик, выпивоха и любимец женщин. На самом деле он тоже подвержен страхам и сомнениям, но, в отличие от Василе, подавляет их куда успешнее. Казалось бы, сюжетно он должен восстановить справедливость, разоблачив злодея Мака и отомстив ему за друга. Но нет: он лишь утешает в постели оставшуюся в первую брачную ночь без жениха Виорику, а утром в одних кальсонах спасается от палящего в него из ружья разгневанного отца. Вновь трагичное и комичное слеплены в один ком, но это не вызывает в читателе отторжения.
И, надо полагать, у злодея Сорбу всё получится: подделанное свидетельство о венчании даст ему возможность наложить руку на наследство Василе, а его кровавые преступления, вроде убийства семьи еврея-ювелира, остаются безнаказанными. Но в перспективе вряд ли его ждёт счастливая жизнь.
Что касается Василе Замфира, его путь в этом мире завершился, а дальше автор заглядывать не дерзает. Но какой в нём был смысл?.. И на этот вопрос автор не отвечает.
По всей видимости, целью романа было не ответить на вопросы, а лишь поставить их, предоставляя возможность читателям самим думать над ответами. У кого-то это может вызвать раздражение, но оно наверняка будет смягчено немалыми литературными достоинствами вещи — лёгким «вкусным» слогом, необычными и яркими метафорами:
«…Края перины непроходимой снежной грядой высились вокруг. Василе подумал, что он сейчас похож на китайскую фарфоровую вазу в ящике, засыпанном мягкими опилками, красивую и хрупкую».
Некоторые эпизоды напоминают жутковатые мистические видения. Впрочем, подобные описания — визитная карточка литературных экспрессионистов, вроде упомянутого Густава Майринка:
«На поле за насыпью горели костры, их бледные дымы столбами уходили в тёмное небо. Гул сотен голосов тонул в стрёкоте цикад. Перед большой пылающей поленницей, выставив локти, в рядок ходили в странном танце сербы. Их чёрные силуэты на огненном фоне напомнили Василе гирлянды из человечков. Маленьким он вырезал их ножницами из цветной бумаги для новогодней ёлки».
Имеются, конечно, и недочёты. В частности, при тщательном воссоздании реалий того времени, в тексте проскальзывают и анахронизмы, вроде слова «сексот» из советского новояза (тогда их называли «шпиками»). Или странности композиции: в середине романа фокал неожиданно переходит с Василе на Сабурова, и описание его прыжка с парашютом в Севастополе выглядит совсем иным произведением — вставной новеллой о первых военных лётчиках. Впрочем, эпизод работает на развитие характера Сабурова, а написан отлично:
«Он выпал из небесного пара в настоящий мир на головокружительной высоте. Ему много раз такое снилось, он просыпался в холодном поту, вцепившись сведёнными пальцами в край кровати. Сейчас он не спал, он висел высоко в небе над лётным полем, морем, Крымом, всем миром и, казалось, не двигался».
Но, справедливости ради, поводов для критики роман даёт немного. Главный вопрос по поводу текста вытекает из сказанного в начале рецензии: стоит ли сейчас писать так, как писали век назад? И, полагаю, ответ однозначен: стоит. Даже если это не изящная постмодернистская стилизация, вроде «Женщины французского лейтенанта» Джона Фаулза, я уверен, что художественные поиски писателей начала прошлого века далеко не исчерпали свой художественный потенциал. А на фоне бесконечных литературных игр с перевёрнутыми смыслами или фэнтезийными мирами серьёзная психологическая драма в старых традициях выглядит оригинально и ярко.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.