Рецензия на роман «Костяной плектр для Терпсихоры»

Роман «Костяной плектр для Терпсихоры» Антона Кучмасова — вещь насыщенная событиями и по-хорошему некомфортная. Да, бывает и такое. С первых же страниц, где маленькая героиня прижимается лбом к ледяному стеклу школьного спортзала, автор задает тон, который не меняется до самого финала: здесь холодно, здесь пахнет потом, страхом и перегаром, а искусство — это не воздушные пачки, а тяжелая, изнуряющая работа на грани человеческой физиологии.

Читая это, невольно ловишь себя на мысли, что балетная проза редко бывает такой тактильной. Мы привыкли к образу «лебедя», но Кучмасов показывает изнанку — это что-то совсем другое, что может даже шокировать неподготовленного читателя.

История Лизы Большаковой — это хроника бегства. Бегства из дома, где царит «Чеширский кот» — отец, чья пьяная улыбка висит в воздухе даже тогда, когда его нет в комнате, и мать, больше похожая на тень. Это бегство в мир, который кажется спасением, но оказывается добровольным рабством.

Лиза обладает странным органом восприятия — «чувствилищем», которое заменяет ей кожу. Она воспринимает реальность через вибрации, запахи и боль, и, возможно, именно это делает её рассказ таким пронзительным. Здесь нет детской наивности, даже когда героине семь лет. Есть настороженность зверька, который ждет удара.

Училище описано как режимный объект, где педагоги, вроде Нинель Михайловны по прозвищу Ворона, ломают детей через колено, чтобы выпрямить им осанку. Сцены у станка выписаны с маниакальной подробностью, писатель не щадит читателя, погружая в атмосферу тотальной конкуренции.

Дружбы здесь нет, есть временные перемирия, как в сцене с Никой Комиссаровой в душевой, когда две лучшие ученицы решают не враждовать открыто, а просто сосуществовать, как два хищника на одной территории. Это холодный, расчетливый мир, где сантименты считаются слабостью.

Но книга не ограничивается стенами балетного класса. Это еще и портрет времени — конец 80-х и начало 90-х, переданный через детали быта: «Труляля» с его бизнес-схемами на салфетке, первые иномарки, музыка Depeche Mode из окон машин, ощущение распадающейся страны.

Мощной получилась линия с дедом героини. Его монолог о «серой морали», о том, что нет черного и белого, а есть только выживание (волк ест зайца не со зла, а от голода), становится философским стержнем для Лизы. Она впитывает эту жестокую мудрость, оправдывая ею собственное очерствение.

Мистический пласт романа вплетен в реализм довольно органично, хотя и выглядит порой как защитная реакция психики. Встреча с Терпсихорой во сне, клятва на греческом языке, ощущение себя «жрицей» — всё это способ героини осмыслить свои страдания. Она не просто девочка, которая хочет танцевать, она «избранная», «дочь творца из другого пантеона». Это позволяет ей смотреть на окружающих — на ту же Веру с её примитивными мечтами о богатом парне — свысока.

Ближе к середине книги происходит важная деконструкция мечты — встреча с кумиром детства, Аленой Волиной. Вместо недосягаемой звезды Лиза видит уставшую, пьющую женщину, чья карьера закончилась крахом семьи и одиночеством. Их диалог в баре — это столкновение фанатизма юности и цинизма опыта.

Алена предрекает Лизе ту же судьбу: «простоишь у воды двадцать лет», «искусство — это фокус». Но Лиза, уже закаленная своей внутренней борьбой, отказывается принимать этот сценарий. Она выбрасывает календарик с изображением Алены, символически убивая кумира, чтобы идти дальше в одиночку.

Язык Кучмасова богат метафорами, порой избыточными, но создающими густую атмосферу. Фразы вроде «одиночество — это странный зверек» или сравнение отца с Чеширским котом работают на создание уникального внутреннего мира героини. Текст неровный, шероховатый, иногда сбивающийся на пафос, но в нём чувствуется живой нерв. Это не просто проза, это текст, написанный с болью.

Я бы даже сказал, что эта книга — не история успеха, а анатомия одержимости. Она о том, как, вытравливая из себя страх и слабость, человек рискует вытравить и саму жизнь, оставив только механику идеального фуэте. Читать это сложно, временами очень тяжело — слишком уж убедительно писатель препарирует душу, положившую себя на алтарь искусства.