Рецензия на роман «Чуть выше уровня ветра»
Роман Антона Кучмасова «Чуть выше уровня ветра» производит впечатление сложной, многослойной конструкции, где реализм нулевых годов сшит суровыми нитками с японской эстетикой первой половины XX века. Это странное сочетание, которое поначалу вызывает недоумение, постепенно затягивает, создавая эффект укачивания — то ли от турбулентности рейса Москва—Токио, то ли от количества алкоголя, потребляемого героями на каждой второй странице. Текст плотный, насыщенный метафорами, иногда балансирующий на грани перегруженности, но именно эта густота и создает ту самую атмосферу безвоздушного пространства, в котором барахтаются персонажи.
Сюжет распадается на две, казалось бы, параллельные прямые, которые по законам неевклидовой геометрии обязательно должны пересечься в какой-то метафизической точке. С одной стороны — Москва начала миллениума, грязная, холодная, пропитанная цинизмом и безнадежностью. Здесь мы видим Макса, человека, который хоронит не просто жену, погибшую в аварии с любовником, а самого себя. Его горе — это не красивая кинематографическая скорбь, а физиологическое ощущение «песчинки», режущей изнутри, которую невозможно превратить в жемчужину.
Сцена на даче у друга Кости, где Макс вырезает могильный крест на живой яблоне, задает тон всей современной линии: это история о человеке, который методично отсекает от себя жизнь, кусок за куском. Его решение улететь в Японию — это не поиск нового начала, а попытка найти подходящую декорацию для финала. Макс — классический эскейпер, беглец не от обстоятельств, а от собственной пустоты, которую он пытается залить дорогим алкоголем и заговорить интеллигентскими тирадами о судьбах поколения.
С другой стороны — Япония 20-30-х годов. История Акаматцу Садааки — это своего рода перевертыш истории Макса. Если русский герой разрушен потерей любви, то японский сам разрушает себя из-за любви, которая его отвергла. Линия Акаматцу выписана с дотошным вниманием к деталям: изнурительные тренировки в училище Цутиура, жизнь на авианосце «Акаги» с его проблемными дымовыми трубами, жесткая иерархия. Но центральным нервом здесь становится трансформация наивного мечтателя, желавшего «оседлать ветер», в холодного циника, готового стать «сверхчеловеком» или даже чертом, как его называет капитан Хосе.
Сцена последней встречи с Кимацу под дождем — одна из самых сильных и отталкивающих в тексте. Здесь нет никакой романтики «Мемуаров гейши», только грязь, дождь и животный секс в луже, который становится актом не любви, а уничтожения человеческого в себе. Акаматцу выбирает небо не как мечту, а как способ сбежать от земной боли, превратиться в стальную машину, лишенную сердца.
Связующим звеном между этими мирами становится Маша — стриптизерша, бегущая от коррумпированной полиции. Поначалу она кажется типичной функцией, «спутницей героя», но автор наделяет её неожиданной глубиной. Её диалоги с Максом в самолете — это дуэль двух мировоззрений: уставшего интеллектуала, презирающего современность («вы на уроки не ходили»), и витальной, пусть и грубоватой силы, которая пытается выжить любой ценой. Маша с её рассказом о подруге Тане, которую «забрала бабка», и о матери во Владивостоке, оказывается куда более живой, чем рефлексирующий Макс.
Мистический слой в романе введен аккуратно, он не кричит о себе, а скорее шепчет. Персонаж-трикстер — Кролик Вергилий, появляющийся то в виде странной сотрудницы турагентства с фиолетовыми волосами, то в образе японки-соседки в самолете, то стюардессы, которой не существует, — придает происходящему оттенок сюрреализма.
Вручение Маше брошюры о летчике Акаматцу, который умер в 1980 году, но якобы управляет их самолетом в 2001-м, заставляет сомневаться в реальности самого полета. Это лимб? Коллективный сон? Или просто пьяный бред героев? Писатель не дает прямых ответов, оставляя читателя в состоянии легкой дезориентации. Фраза «среди соленых огурцов нельзя оставаться свежим» звучит как приговор для всех участников этой драмы.
Нельзя не отметить и своеобразную философию текста. Разговоры Макса о «русской идее», сравнение России с консьержкой, которую обсуждают за завтраком, пассажи капитана Хосе о дьяволе, который разрушает хорошее, — все это добавляет тексту интеллектуального веса, хотя местами и кажется несколько декларативным. Герои Кучмасова много говорят, пытаясь за словами спрятать свой страх перед небытием. Макс ищет в Токио небоскреб повыше, Акаматцу ищет смерти в бою, чтобы не возвращаться на землю. Оба они одержимы идеей полета, но для обоих полет — это лишь отсроченное падение.
Конечно, текст не лишен шероховатостей. Местами диалоги звучат слишком литературно для случайных попутчиков, перепивших вина, а переход от бытовых подробностей к высоким материям происходит слишком резко. Образ «божественного абсурда», о котором говорит дама в турагентстве, иногда кажется искусственной конструкцией, призванной оправдать сюжетные пробелы. Однако эти недостатки перекрываются общей атмосферой романа — тягучей, мрачной, но по-своему притягательной. Это проза о людях, которые потеряли точку опоры и зависли «чуть выше уровня ветра», где воздух уже разрежен, дышать трудно, а горизонт завален.
Уже через несколько глав Маша растворяется в толпе токийского мегаполиса, выбрав жизнь (пусть и непонятную, пугающую), а Макс садится в такси, чтобы отправиться к своей, возможно, последней точке маршрута. Разрыв между ними неизбежен, потому что их векторы направлены в разные стороны: Маша бежит от прошлого, чтобы жить, Макс бежит от прошлого, чтобы умереть.
А где-то в другом времени молодой летчик Акаматцу пьет виски с капитаном и готовится стать демоном. Эта закольцованность судеб, перекличка эпох через боль и алкоголь делает роман запоминающимся высказыванием об одиночестве. Не о том, которое лечится компанией, а о том беконечном одиночестве, когда даже в переполненном самолете или на палубе авианосца ты остаешься один. И, кажется, в этом мире побеждает тот, кто первым признает свое поражение перед судьбой, перестанет бороться с ветром и просто позволит ему нести себя — неважно куда, лишь бы подальше.