Рецензия на роман «Алсу и Человек в черном. Том 2»
Волшебная принцесса против реальности
Как и предполагалось в предыдущей рецензии, второй роман служит непосредственным продолжением первого и составляет с ним повествовательную целостность. Однако в чём-то он всё-таки довольно значительно отличается от первой части истории Алсу, принцессы магического мира Акумов, проходящей «стажировку» на Земле.
«Да уж, эти королевские условия! Прожить пять лет на земле как обычный гражданин, полагаясь только на собственные силы, руки, разум. Все-таки Алсу не предполагала, что будет так сложно. Её, избалованную принцессу, прямо выворачивало наизнанку от перипетий судьбы».
Эта цитата может служить кратким синопсисом всего романа: действительно, его лейтмотивом стали многочисленные злоключения главной героини, постоянно попадающей в мире людей «в странные, непростые ситуации».
Земной мир предстаёт для неё пугающим и запутанным — куда более, чем волшебное королевство, где, конечно, полно фантасмагорических чудес, но там куда более безопасно и вовсе не столь мрачно и тревожно, как на Земле:
«В мыслях Алсу возник образ королевства Нети. Там не было черных людей с оружием последней модели, там не было развалюх и домов, напичканных антиквариатом, там были только спокойствие, понятность и радушие».
Примерно так же, конечно, было и в первой книге, однако во второй положение усугубляется. При этом, однако, двойственная сущность Алсу — магической принцессы и земной старшеклассницы — значительно смещается в сторону второй, и её проблемы и переживания теперь больше подобают простой школьнице. Прежде всего это касается её весьма неровных и нервных отношений с Костей Сидоровым и другими одноклассниками:
«Если у них с Сидоровым любовь, то пусть и продолжается, Алсу не будет третьей лишней, она сразу капитулирует, она уже капитулировала. О боже, как это ужасно! Вновь оглянулась на Сидорова. Он почему-то на неё не смотрел и не собирался, хотя еще вчера казалось, что у них все было хорошо».
А вот «мистические» проблемы ГГ в значительной степени уходят на задний план по сравнению с вполне земными, что порой подаётся в иронической упаковке:
«У земных девочек наихудшая привычка в первую очередь хвататься за волосы. Вот если бы они вышли с мечами, то Алсу чувствовала бы себя гораздо свободнее и раскрепощённее. А с этими сложно и неинтересно: визжат, царапаются, таскают друг дружку за космы».
Тем более забавно выглядит столкновение жизненных понятий фэнтезийной героини и реальной юной девушки:
«Я не умею дружить с парнями в таком ключе. Биться на мечах — это да, добро пожаловать, а вот восхищаться светлой и открытой улыбкой — это маньячество».
Автор хорошо осознаёт выгоду для повествования от такого конфликта и часто пользуется им, воссоздавая психологию жительницы другого мира с другими законами, для которой мир земной представляется чуждым и довольно зловещим:
«Она незнакома с Эхом. Может, оно похоже на звероящера или динозавра. Судя по голосу, он огромный. Его тело раскатами струилось по низинам, дальше карабкалось вверх, исчезало за выступами, спускалось в расщелины. У него в животе обязательно должны жить айсберги».
Кроме того, фокал в романе гораздо чаще стал смещаться с основных героев — Алсу, её матери Маргариты и ёкая Янотаки — на второстепенных, принадлежащих к человеческому роду. Погиб (как будто бы) главный антагонист первой книги Роман — «несравненный взломщик невероятных алгоритмов», обычный человек, однако глубоко погружённый в магию мира Акумов. Теперь идёт делёж его земного наследства, и на сцену выступают его клевреты, которые в первой книге играли незначительную роль «помощников главного злодея». Теперь же Болт и Верзила — самостоятельные важные персонажи со своим бэкграундом. Они напоминают пару преступников-недотёп из криминальных комедий и порядком оживляют сюжет.
Гораздо больше текста посвящено и «благородному мажору» Косте, и его отцу — нуворишу Вениамину Петровичу Сидорову,
Но ещё большее место в сюжете получили две дамы — Вера и Катя, хотя для читателя это становится очевидным лишь со второй части романа. Если учесть, что Катя до сих пор выступала в не слишком значительной роли несколько эксцентричной учительницы из школы Алсу, тенденция с «перевёртыванием» сюжетных функций персонажей налицо.
С другой стороны, читатель получает гораздо больше информации о сложном устройстве родного мира Алсу, хотя порой она всё так же неясна и запутана, оснащена не всегда сходу понятной читателю терминологией. Но с этой линией связаны, в частности, такие интересные и привлекательные эпизодические персонажи, как парочка молодожёнов-акумуляров. И ещё очень впечатляющие описаны приключения Лены и Саши в потустороннем королевстве: чувствуется, на этих почти сюрреалистических картинах автор «отрывалась» с превеликим удовольствием;
«Это было фантастическое скопление призраков. Они висели под потолком, качались на лианах. Один субъект, отдаленно напоминающий человека, но только с гораздо более длинными ногами и руками, свисал с паутины. Его кормила рисом паучиха в форме официантки. Рис белыми пузатыми червяками расползался по большому листу папоротника, грыз края. Официантка его ловила, нанизывала на острый коготок, как на шампур. Гость смаковал каждую рисинку: снимал длинным языком, оправлял в маленькие голодные отверстия на теле, а их у него были сотни».
А ближе к концу романа магия Королевства прорывается в реальный мир и при помощи случайно пролитого волшебного зелья воплощает в жизнь завет АБС: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным!» Правда, лишь в локальном варианте — для одного расцветшего двора и нескольких стариков, ставших вдруг вновь молодыми.
И когда выясняется, что на сей раз мотивацией таинственного главного антагониста была не голая меркантильность и эгоизм, как у Романа, а — безумная, иррациональная, неправильная — но любовь, роман окончательно приобретает безусловно гуманистическое звучание.
Финал вновь оставляет незавершённые сюжетные линии и трамплин для старта сюжета следующей книги:
«Янотаки отгонял мрачные мысли и призывал святого Надежды дать силы ему, Королевской семье, поселку Крувазье. Силы пригодятся всем, потому что здесь скоро станет жарко».
Написана вещь вновь на высоком уровне — пожалуй, даже получше, чем первый роман, в котором, по моему ощущению, автор ещё только нащупывала верный тон повествования. Волшебная фантасмагория переходит в серую бытовуху, а та — в романтические сценки, тревожный нуар — в иронические пассажи. Иронии вообще много, некоторые сцены и диалоги напоминают детективы Иоанны Хмелевской:
«– …Придется идти в доярки. Ты как?
— Мне с тобой?
— Не. Как, спрашиваю, ты на это посмотришь, если твоя мама станет доить коров?
— Ну а что, опыт есть. После грифов (летающие инопланетные коровы) теперь любого выдоишь».
«Вениамин Петрович рухнул на бордюр, который еще недавно сам красил белой краской. Он скинул тапочки и долго вытряхивал из них невидимую пыль и несуществующий мусор, потом понял, что чувствует себя без них неуютно и странно. Общаться ни с кем не хотелось, хотелось зайти в дом, затопить сауну. И может быть, позвать сына, поболтать за жизнь. И пусть бы в эту ночь ему приснились воздушные шары в небе, очень похожие на огромные мандарины. Все небо в мандаринах, как бесконечное небесное плодоносящее дерево».
И тут же — «фирменный» авторский тревожный нуар:
«Вместо отца откликнулась ночь, наползла черной тяжестью, только и оставила в небе дырочку для луны. На нее, распахнув бегемотову пасть, наплывала туча, с желанием проглотить. Теперь сквозь призрачные размытые границы губ, словно мараных кровью заката, просачивался слабый отсвет ушедшей луны. Унылая картина в унылом свете».
Бурлескные, даже на грани фола, описания:
«Домик у Петра крошечный, пухлогрудая красавица не поместится, ну только если титьки в окошки выставит — а их как раз-два, в противоположные стороны. Тогда и дом можно будет обозвать пышногрудым».
И тут же — удивительно трезвая, хоть и тоже ироничная, формулировка некоторых особенностей женской психологии:
«Такие характерные поступки, — учила инструкция, — необходимо воспринимать не как сознательное поведение, а как факт неадекватного проявления женской природы, которая самой женщиной контролироваться не может. И поэтому любые действия, приводящие к скорейшему прекращению истерики, должны восприниматься как абсолютно верные».
Мелькают неожиданные, но точные метафоры:
«Как инопланетное чудовище, подкатила мордатая машина, настолько чистая и блескучая, словно имела свое личное помывочное облако».
«Роза Викторовна достала из кармана салфетку, осторожно промокнула кончики губ, словно только что откушала весьма щедрый полумесяц арбуза».
По-прежнему радуют разбросанные по тексту многозначительные афористические высказывания:
«…Разделение горя, это не есть возможность забрать его часть. Подобные моменты — не командная игра, каждый обвешивался самобичеванием и справлялся с трагедией по-своему».
Можно покритиковать некоторые структурные особенности вещи. К примеру, в каких-то местах описания слишком обширны и размашисты, что тормозит развитие сюжета, а какие-то потенциально выигрышные моменты вообще опускаются — как эпизод с выстрелом в Алсу в сарае или её ночь в одной комнате с Костей. А в качестве предисловия взят кусок из последующего текста, повторённый потом слово в слово — приём довольно сомнительный.
Есть фактические ошибки, например, Делийской колонне не 600, а 1600 лет. Кроме того, второй роман вычитан заметно хуже первого — многовато технических помарок и опечаток.
Но общего благоприятного впечатления всё это отнюдь не портит, так что следующую книгу ожидаем с самыми добрыми чувствами.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.