Рецензия на рассказ «Февральский вечер»

«Февральский вечер». Тридцать семь выстрелов, которых никто не услышал

Знаешь, есть такой особенный, щемящий страх — когда читаешь историю и вдруг с ужасом узнаёшь в героине себя. Свою привычку кутаться в плед. Свою любовь к чёрно-белому кино по четвергам. Своё тихое, вежливое желание, чтобы мир наконец перестал орать и хлопать дверьми. И когда эта героиня, помощник бухгалтера с Ордынки, впервые поднимает с мокрого снега чужой пистолет, ты ловишь себя на мысли: а что бы сделала я?

Марина Риксон в своём рассказе «Февральский вечер» задаёт этот вопрос с пугающей, почти жестокой прямотой. И не даёт на него ответа. Она просто показывает. Холодно. Чётко. Без морализаторства. Без права на апелляцию.

Сюжет

Сюжет рассказа обманчиво прост. Обычный февральский четверг. Обычная женщина тридцати лет, собравшаяся в кино на артхаус. Случайно найденный во дворе пистолет. И цепочка событий, каждое из которых — словно шаг вниз по лестнице, где перила давно сгнили, а ступеньки предательски скользкие.

Марина (героиня) не планирует становиться убийцей. Она просто хочет посмотреть фильм. Но сначала во дворе на неё бежит человек в чёрном. Потом двое парней в кинозале пинают её кресло. Потом водитель внедорожника окатывает её с ног до головы ледяной водой. Потом на набережной пристаёт пьяный. Потом бариста в кофейне отказывается её обслуживать. И каждый раз её рука тянется в сумку сама. Почти рефлекторно. Почти как если бы она нажимала не спусковой крючок, а кнопку «отменить раздражение».

«Мысли, как обычно, пришли ясными и последовательными, словно пункты в её рабочем отчёте. «Преступник. Вероятно, наёмный убийца. Они избавляются от орудия сразу после... использования». Слово «использование» повисло в воздухе, и от него по спине пробежал тот самый «странный, но приятный холодок».

Этот холодок — главный двигатель сюжета. Не ненависть. Не отчаяние. А именно приятный холодок от сознания, что у тебя внезапно появился инструмент абсолютной, не подлежащей обжалованию власти. И автор проводит героиню по этой лестнице вниз с таким спокойным, почти академическим вниманием, что становится по-настоящему жутко. Не от количества трупов. От того, как легко героиня принимает каждое новое убийство. Без истерики. Без рефлексии. Просто: «Он хотел меня убить. Теперь он мёртв. Это справедливо».

Персонаж

Марина — невероятно точный, выверенный, почти ювелирный портрет человека, который всю жизнь терпел. Терпел хамство в транспорте, терпел бестактных коллег, терпел неудачные свидания, терпел соседей с дрелью. Она выстроила вокруг себя идеальный, стерильный кокон: работа, тихие вечера с котом Данте, артхаус по четвергам, музеи по воскресеньям. Её мир — акварель, выписанная тончайшими кистями.

И вот в эту акварель врываются мазки маслом. Грязные. Жирные. Чужие.

«Её жизнь была акварелью, выписанной тончайшими кистями на пергаменте размеренного бытия».

Марина Риксон мастерски показывает, как десятилетия подавляемой вежливости, накопленной обиды на мир, который постоянно лезет без спроса, вдруг находят выход. И этим выходом становится не крик, не скандал, не попытка договориться. А тихий, вежливый выстрел. Почти извиняющийся. «Извините, вы мне мешаете. Не могли бы вы прекратить?»

И самое страшное — мы ей верим. Потому что узнаём в ней не монстра, а себя, доведённого до точки невозврата.

Стиль и язык

Марина пишет плотно, вязко, с любовью к детали. Её Москва — не открыточная, не глянцевая. Это Москва с облупленной штукатуркой, вечно переполненными мусорными контейнерами, предательски хлюпающим под ногами снегом, напоминающим «манную кашу, разбавленную землёй». Она чувствует город кожей — его сырость, его равнодушие, его усталую красоту.

«За окном Москва пребывала в том отвратительном, затянувшемся промежуточном состоянии, когда зима уже сдаётся, но весна ещё не решается вступить в права. Снег под ногами был не белым, а грязно-серым, зернистым, как манная каша, разбавленная землёй».

Отдельного восхищения заслуживает образ кота Данте. Он появляется ровно дважды — в начале и почти в самом конце. Но эти появления работают как камертон. В начале он «смотрит на неё прищуренными янтарными глазами, будто видит не просто девушку, собирающуюся в кино, а некий тонкий сбой в привычном течении времени». Кот знает. Он чувствует трещину в реальности раньше, чем она сама. И в финале, когда Марина возвращается домой — опустошённая, очистившаяся, свободная — Данте просто ждёт её, как ждал всегда. Это не осуждение и не одобрение. Это принятие. Тихое, кошачье, безусловное. И от этого почему-то становится особенно горько.

«Она ускорила шаг, почти побежала, спеша домой, в тишину своей квартиры, где ждали тёплый плед, развалившийся на диване Данте и обещание спокойного, ничем не омрачённого вечера».

Философия и нерв

Главное достоинство «Февральского вечера» — его беспощадная честность. Автор не даёт читателю морального убежища. Она не вставляет в текст авторские ремарки вроде «ей следовало бы пойти в полицию» или «конечно, это было ужасно». Она просто фиксирует. Холодно. Отстранённо. Как камера наблюдения.

И это превращает рассказ из криминальной драмы в психологическое исследование границ. Где проходит черта между самозащитой и убийством? Между справедливым возмездием и жаждой власти? Между «он заслужил» и «мне понравилось»?

«На душе было пусто, чисто и удивительно светло, как после генеральной уборки».

Вот эта «генеральная уборка» — ключевая метафора всего текста. Марина не чувствует себя преступницей. Она чувствует себя хозяйкой, которая наконец-то навела порядок в собственном доме. Вытерла пыль. Выбросила мусор. Убила тараканов. И тараканы в этом сценарии — все, кто осмелился нарушить её покой.

Недочёты и слабые места

Теперь о том, что не даёт рассказу стать абсолютным шедевром.

Первое — ритмические сбои. Начало рассказа выписано с почти ювелирной медлительностью. Мы долго идём к пистолету: душ, свитер цвета тёмной брусники, кот на тахте, размышления о погоде. Это работает на погружение, но ближе к середине темпа начинает не хватать. Особенно в сцене с внедорожником и набережной — она скомкана, пролетает слишком быстро, хотя по эмоциональному накалу должна быть одной из ключевых. Словно автору самой стало неловко за количество происходящего, и она решила ускориться, чтобы не утомить читателя. В результате самый важный выстрел (первый, осознанный, без рефлекса самозащиты) теряется в череде других.

Второе — избыточность финала. Кофейня и бариста — пятое по счёту столкновение за один вечер. И к этому моменту читатель уже устаёт. Не морально (к насилию привыкаешь пугающе быстро), а нарративно. Пять конфликтов за три часа — это слишком плотно даже для самой чёрной комедии. Если бы писатель оставила три эпизода (двор, кинотеатр, внедорожник) и обрубила историю на моменте, когда Марина смотрит на тёмную воду и чувствует ту самую «пустоту после уборки», — рассказ выиграл бы в концентрации. Сцена в кофейне с пустыми патронами — отличная идея, но ей не хватает воздуха. Она втиснута между двумя сильными эпизодами и работает как механическая концовка, а не как органическое завершение.

Третье — язык. Здесь всё сложнее. Автор пишет очень красиво. Иногда — слишком красиво. Фразы вроде «её жизнь была акварелью, выписанной тончайшими кистями» или «воздух был влажным и колючим, он не морозил, а пронизывал насквозь сырым холодом» — сами по себе прекрасны. Но когда таких метафор становится слишком много, они начинают конкурировать друг с другом и с сюжетом. Текст перегружен орнаментом. Хочется местами просто сказать, без кружев. Особенно это заметно в диалогах: они выписаны реалистично, но контраст между разговорной речью персонажей и густым, метафоричным нарративом создаёт лёгкое напряжение. Как если бы фильм переключался между операторской работой Бергмана и бытовой съёмкой на телефон.

Четвёртое — кот. Да, я пишу это отдельным пунктом, потому что Данте — лучший персонаж рассказа, и его катастрофически мало. Он появляется только как маркер начала и конца. Но потенциал у этого образа колоссальный. Кот, который знает. Кот, который наблюдает за превращением своей хозяйки с философским спокойствием. Кот, который встречает серийную убийцу мурлыканьем и требованием ужина. Марина, дайте Данте отдельную сцену! Хотя бы полстраницы. Хотя бы взгляд. Он заслужил.

Оригинальность

При всей внешней простоте «Февральский вечер» — вещь структурно дерзкая. Автор берёт архетип «тихой женщины, которая доведена до предела» (от «Тебя здесь никогда не было» до «Джокера») и помещает его в максимально будничный, узнаваемый контекст. Никаких триллерных условностей. Никакого криминального прошлого. Никаких флэшбеков о насилии в детстве. Просто бухгалтерша, которая купила пломбир в вафельном стаканчике и запостила в инстаграм селфи с хештегом #ночь_улица_фонарь_и_Я.

И вот это соединение высокого и низкого, трагического и бытового, ужасного и смешного — работает безотказно. Потому что в этом и есть правда. Настоящие монстры не носят плащи. Они носят кашемировые пальто, подаренные мамой на день рождения. И расстраиваются, когда эти пальто портятся.

«Свинья, — беззвучно прошептала Марина, вытирая лицо мокрым, размокшим бумажным платком. — Всё пальто... И тушь дорогая...»

Заключение

Марина Риксон написала очень сильный, очень взрослый рассказ. В нём слышны отголоски Достоевского (идея, что убийство начинается не с пистолета, а с разрешения, данного самому себе), Линча (бытовой сюрреализм, где нормальность — самая страшная декорация) и, как ни странно, Чехова (этот тихий, щемящий голос обыденности, в которую ворвалось нечто чудовищное).

Но рассказ не дотягивает до своих амбиций ровно на одну редактуру. Ему не хватает ритмической дисциплины и доверия к читателю. Автор боится, что мы не поймём, не прочувствуем, не догоним — и поэтому докручивает, дописывает, добавляет ещё одну сцену, ещё одну метафору, ещё один труп. А сила «Февральского вечера» — не в количестве, а в качестве первого выстрела. Того самого, во дворе. Где она впервые почувствовала этот странный, пьянящий холодок.

«Запах пороха, — подумала она, делая следующий шаг. — В нём есть что-то... резкое, отрезвляющее. Почти приятное».

Этот абзац — ключ ко всему рассказу. И если убрать всё лишнее, оставить только этот ключ и тихий, страшный финал с котом на диване, — «Февральский вечер» может стать маленьким шедевром малой прозы.

А пока это очень крепкая, очень талантливая, но чуть перегруженная черновиком работа. Марина Риксон, вам определённо есть что сказать. Теперь главное — научиться вовремя останавливаться. И слушать своего кота. Он-то точно знает, когда пора закрыть дверь и не впускать в текст лишнего.

P.S. А пломбир в вафельном стаканчике — это гениально. Честное слово.