Рецензия на роман «Жизнь нас поимеет»

Первое и самое главное — автор не боится цензуры. И это не просто смелость ради эффекта, а внутренняя честность художника, который понимает: если говорить о войне — нужно говорить без полутонов, без удобных формулировок, без оглядки. В сегодняшней литературной реальности это редкое качество. И за это — уже уважение.

Слева на высоком стуле сидел коренастый мужчина, похожий на заводского рабочего, решившего спустить недельную зарплату в баре. Он смотрел сквозь меня, фокусируясь на пустоте.

— Эй, приятель, всё нормально? Перебрал? — спросил я, тревожась.

Он говорил медленно, взвешивая слова:

— Сижу, наблюдая, как пульсирует человеческий ритм вокруг тебя. Поражён увиденным.

— Москва всегда так живёт. Ты приезжий?

— Я местный, но потерял место. Что творится тут? Зачем мы там?

Допив содержимое стакана, он окинул бар тяжёлым взглядом и продолжил свою речь, направляясь к выходу.

— А я отвечу сам. Мы не способны понять друг друга, но упорно ищем смысл происходящего вокруг. Пока одни тут куражатся в пьянках, наши ребята там бьются за нас.

Я читал роман до глубокой ночи. Это было не развлекательное чтение и не попытка «убить время». Это было погружение — болезненное, вязкое, местами невыносимо честное. Такое ощущение, будто автор аккуратно вскрывает грудную клетку эпохи и показывает, как именно бьётся её сердце — неровно, тревожно, с перебоями.

Главная сила книги — в людях. В тех, кто оказался в воронке войны и с 22‑го года перестал жить привычными категориями «работа», «дом», «выходной». Для них жизнь стала сплошной линией фронта — не только географического, но и внутреннего. В романе звучит боль отсутствия ротации, изматывающая усталость, накопленная не только в теле, но и в душе. Это усталость от постоянного напряжения, от невозможности «выключиться», от понимания, что паузы не будет.

— Вон, глянь!

Я повернулся, увидев нашего взводного, сжавшегося в окопе. Его била дрожь, сквозь зубы — шипение, словно его вытащили из ледяной проруби.

— Мы все умрём, не хочу умирать…

Я подскочил к нему, схватив за плечи.

— Ты как, командир?!

Глаза впились в меня безумным взглядом.

— Умрём! Все умрём!

Каждый новый взрыв расшатывал его рассудок, стирая грани реальности. Голос Че прерывался грохотом прилётов по нашим позициям.

— Уходить надо! Скоро вплотную подойдут!

Вдоль линии окопа отчаянно отстреливалась наша рота. Силы слишком неравны: девять пулемётов, сотня гранат и автоматы против танков и артиллерии. Жалкое подобие сопротивления, ведущее к неминуемой гибели.

Взводный лихорадочно грёб землю под собой, бормоча бессвязные слова. Его колотило в эпилептическом припадке. Я сорвал с его разгрузки аптечку, дрожащими руками достал ампулу промедола, начал накручивать иглу. Че, заметив мои действия, схватил меня за руку.

— Ты что творишь?! Это на экстренный случай!

Я резко одёрнул руку.

— Знаю! Ты на него посмотри! У него этот случай! Ему край!

Особенно пронзительно описано возвращение — или попытка возвращения — в мирную жизнь. Люди приходят домой, но дом уже не тот. Их, возможно, ждали — но ждали прежних. А возвращаются другие. И в этом разрыве рождается трагедия: разрыв между ожиданием и реальностью, между прошлым «я» и нынешним. Кто‑то пытается встроиться обратно, кто‑то выбирает путь отчуждения, кто‑то сознательно уходит в ещё большую жёсткость. Каждый делает выбор — и каждый выбор даётся дорогой ценой.

Жизнь пропускает нас сквозь жернова событий, и в моменте перестаёшь ждать от людей конкретики. Разочарование уходит, непонимание тает, оставляя отстранённое удивление. Лес посреди каменных джунглей кажется чудом: вокруг небоскрёбы, эстакады, асфальт, а здесь — зелёный островок, заноза в теле мегаполиса. Вон БМВ с номером 911, вся во мху, страховка — 2005-го. На этом месте оборвалась чья-то история, а машина стала памятником прошлого, застывшим в настоящем.

Отдельная тема — столкновение двух миров. Мир окопной грязи, страха, прямого контакта со смертью — и мир больших городов с их глянцем, шумом, поверхностными скандалами и суетой. Это не осуждение, а болезненная констатация несоответствия. Когда человек, прошедший через предельный опыт, видит, как живёт мир, не затронутый войной напрямую, возникает ощущение немоты. Немой крик — вот точная формула. И вместе с этим приходит страшное понимание: пока стреляют не под нашими окнами, мы по‑настоящему не понимаем, что такое современная война.

Подбежав к батарее, закричал, брызжа слюной, в исступлении:

— Кто стоял на крайнем орудии? Слышите? Где наводчик?!

Миномётчики от неожиданности вздрогнули и обернулись. Молодой лейтенант нерешительно поднял руку.

— Я… я был наводчиком крайнего орудия.

В глазах у меня вспыхнул огонь. Не проронив ни слова, как обезумевший зверь, метнулся к лейтенанту, сбил с ног и неистово обрушил на него кулаки. Удары следовали один за другим, превращая лицо офицера в кровавое месиво. Подоспевшие солдаты пытались оттащить меня, но ярость продолжала бушевать.

— Так вас готовят пять лет?! Шмалять по своим?!

— Остановись, Милитарист! — кричал Барс, изо всех сил пытаясь меня стянуть. — Ты его убьёшь!

Удерживаемый тремя бойцами, я не унимался, охваченный безумием.

— Ничего… Война идёт… спишем как боевые потери. Ведь эта сволочь пыталась списать нас.

Структурно роман построен нелинейно, и это одно из самых сильных художественных решений. Автор не выстраивает событийную хронологию «от и до», а предлагает читателю самому собирать картину — как мозаику или как зеркало, разбитое на десятки осколков. Только к пятой главе приходит осознание общей конструкции — и этот момент действительно ошеломляет. Всё, что казалось разрозненным, вдруг складывается в единую, болезненно логичную систему.

В центре — главный, почти философский вопрос: может ли человек в современных реалиях быть одновременно героем и подлецом? Где проходит граница? Или она проходит не между людьми, а внутри каждого? Автор не даёт готовых ответов — и в этом тоже сила. Он не морализирует, не навешивает ярлыков, не делит персонажей на «светлых» и «тёмных». Он показывает их разорванными, противоречивыми, живыми. А значит — настоящими.

— Центральный аппарат, генерал-полковник Череповский, слушаю.

Выслушав молча словесный поток возмущения, генерал тяжело вздохнул, откашлявшись.

— Уже в курсе. Работаем. У нас каждый день подвиг. Не поучайте. Материалы изучим. Конец связи.

Трубка глухо ударилась о дуб.

— Аркадий!

Вошёл лейтенант.

— Лейтенант Везенцев, по вашему приказу!

— Что с младшим сержантом? Сведения собраны, свидетели опрошены, объяснительные есть? Что говорят юристы?

Лейтенант замялся.

Язык романа плотный, местами жёсткий, но никогда не искусственный. В нём нет позы. Есть нерв. Есть дыхание времени. Есть ощущение документальной подлинности, даже если перед нами художественный текст.

«Жизнь нас поимеет» — это книга не про события как таковые. Это книга про человека в эпоху предельных испытаний. Про хрупкость моральных ориентиров. Про усталость и стойкость. Про выбор, который никогда не бывает простым.
Это тяжёлое чтение, важное и необходимое.
Браво автору за смелость, за глубину, за отказ от удобных формулировок. За то, что не побоялась сказать вслух то, о чём многие предпочитают молчать.  

Кресло-кровать, два стула и журнальный столик. На вешалке висел китель, рядом — рубашка и брюки. Старый телевизор гудел фоном. На подоконнике фотография детей. Из кухни звенела посуда, тянуло запахом жареных яиц. В дверях появился Кензо.

— Хватит киснуть, Добрынь, давай перекусим.

Я молча кивнул. Кензо придвинул журнальный столик, поставил на него сковороду с яичницей, вилки, сел рядом. Поймав взглядом экран, улыбнулся бегущей картинке.

— О, Серёжа Лазарев! Сейчас погромче сделаю.

— В стране война, — вздохнул я, — а по телевизору… Тьфу!

— А что, по-твоему, должны показывать?

— Тех, кто шагнул в вечность. Бойцов погибших за детей в Беслане. Их должны показывать в школах и по телевидению.

Кензо опустил пульт.

Низкий поклон за проделанную работу. Такие книги не просто читают — их проживают.