Рецензия на роман «Роман № 0»
"Сумбурная рецензия" Выпуск №33
Роман "Роман № 0". Автор - Кучмасов Антон Николаевич
Доброго времени суток, мой любопытный читатель! Веселый Графоман на связи
Как ты относишься к такому странному жанру, как литературный артхаус? Вот и я тоже мозг ломать не люблю о буквенный перфоманс
Сегодня мы разбираем роман Кучмасова Антона Николаевича с весьма необычным названием "Роман № 0".
Итак, моим первым впечатлением после прочтения было - "Какого?! Что я только что прочитал"
Закончить роман про писателя (наверное) дуэлью Онегина с Ленским на Бородинском поле, серьезно? Я уже молчу про сюжетные линии, концы которые затерялись где-то в пучине философских рассуждений об упадке русской литературы и словесности. Не могу сказать, что мне не понравилось и тем более, что понравилось. Скажу только, что это было странно. Может таким и должен быть артхаус? Не знаю, ибо не разбираюсь в "высоком". Поэтому не ждите воздыханий о философских монологах в романе и великих смыслах. Здесь мы разберём роман только с точки зрения его литературной ценности.
А теперь не спешно переходим к разбору полетов:
Экспозиция произведения
1. Обложка - нареканий не вызывает - классический минимализм со стилем научной публицистики. Сегодня, когда весь интернет буквально пестрит драконо/колдуно/дефкасиськато/писюкаторыцарско образных обложек, нам так не хватает такого минимализма. (+2);
2. Название - странное, не понятное, даже чуть бредовое, но отражает суть произведения и создаёт приятную интригу (+2);
3. Жанры и теги - идеально характеризуют роман. С жанрами чуть напутано, но автор сразу же признаётся, что здесь всё сложно, поэтому зачёт (+2);
4. Аннотация - никакая. Даже можно сказать, что её здесь нет.
В этой ритмико-синтаксической фигуре, именуемой романом, только по той причине, что автор повесил на нее этот жанровый ярлык, есть и действующие лица, и что-то, отдаленно напоминающее сюжет. Но эта интертекстуальная, как бы это ни претило автору, конструкция, не расскажет вам историю. Она сама явилась на свет лишь с одной целью: увидеть в собственном отражении что-то новое. Получилось ли у нее? Перед вами попытка текста отыскать в уме автора, придумавшего его, новый метасюжет. Ну, или хотя бы честное намерение сделать это...
Под аннотацией заявлен обыкновенный комментарий автора, который никак не отражает текст романа (0);
5. Начало, как и весь роман представляет из себя странный замес реальности и внутренней фантазии автора (читай Гг). Хоть меня немного смутил пролог, но первая глава мне понравилась, в целом (+2);
Оценка: 8/10
Сюжет
А, ой, история же не о том
В романе рассказывается история о страшном происшествии в умирающей деревне Мамыри. Очередное утро там началось с того, что на дороге валяется тело жестоко задавленной местной сигналистки, на смену которой сразу же прибывает странный тип из города. В дальнейшем этот тип оказывается посланцем высших сил, от лица которых лишает жителей Мамырей способности говорить...
Так, постойте. Это же снова не то. Роман ведь о известном писателе Марке Рубельмане. Он находится в поисках нового метасюжета, что не был бы наскучившей посредственностью. В творческих порывах писатель создаёт роман, сюжет которого внезапно проникает в реальный мир.
Ну, что сказать. С сюжетом в данном произведении всё сложно. Мало того, что здесь переплетается история писателя и событий его романа, так ещё повествование постоянно прыгает между людьми и историями, которые заканчиваются так же быстро, как чистые носки в квартире холостяка. Если по началу ещё можно сложить все истории в нечто единое, то от второй части в голове читателя заваривается очень подгоревшая каша. И всё это очень огорчает🤬, ведь в тех историях, которые представляют из себя хоть сколько-нибудь цельное повествование, чувствуется насколько хорошо автору удаётся передать содержимое людских душ. Например, злополучные события в Мамырях. Действующие лица прописаны на уровне классиков "золотого века русской литературы" и в них прям веришь. А конфликт вообще отрыв башки - убийство местной жительницы и хтонический ужас перед действиями пришельца из города. Да, такую историю я бы почитал
И вот, когда начинается странный отыгрыш автора в апокалипсис, у меня закралось смутное подозрение. А уж когда из них сделали архангелов в древнегреческих доспехах с мечами, хотелось закрыть книгу. Ну, вот кто так делает, а? Отлично заваренную историю превратили в посредственный трэш. Ну, это ладно, пусть будет, в книжке гг же происходит всё.
Увы, но текст буквально кричит о том, что автор не уделил достаточно внимания связи между историями. Поэтому оценка будет на уровне слааабенькой троечки. Хотя, нет. За несколько классно прописанных моментов оценку дотянем до четвёрки
Ехидное дополнение и бесстыдная самореклама
Из-за таких романов рецензентам нельзя писать разбор на основе нескольких глав произведения (обычно это пара глав в начале и заключительная). Поэтому Весёлый Графоман всегда читает книги до конца и так редко выпускает рецензии
Оценка: 6/10
Персонажи
Итак, персонажи... Их здесь нет Вернее не совсем так. Здесь нет персонажей, за которыми можно следить и которые не исчезнут с концами в следующем абзаце. Тут мы не увидим развития, не увидим даже приключений героев. История романа вертится вокруг душнейших рассуждений подпитых псевдо интеллигентов с кафедры филологии и русской словесности. Поэтому вы сами понимаете, что мы должны тут сделать...
(+1 только за мастерскую экспозицию "героев").
Оценка: 2/10
Язык и стилистика
Пу-пу-пу. Удивительно, но со стилем у автора всё неплохо, плюс-минус Здесь писатель ударяется в другие пытки и истязания читателей. Начнём с самого раздражающего и лишённого всякой ценности в следствии своей чрезмерности - философия. Здесь она в описаниях, в диалогах, в действиях, да даже ворона и та будет вам затирать за высокие материи. За время чтения у тебя прямо складывается впечатление, что читаешь ты не публицистику, а какой-нибудь философский роман, в котором как-то разобраться ведь тот самый профессор похоронного возраста обязательно тебя спросит
Из-за этого роман читать роман приходится с огромным усилием и после чувствовать крепатуру мозгов.
Ах, да. Бог с ней, с философией. Я бы даже слова не сказал о ней если бы она не была написана одним, ОДНИМ КАРЛ!, абзацем. Не верите? Давайте я приведу мой самый "любимый" момент в четвёртой главе:
Иван Буквин проснулся около шести утра и сел на кровати. Почесал пяткой лодыжку, замер в задумчивости, скрючившись спиной, словно прислушиваясь ею к звукам, доносящимся с улицы. Пошарил ногами по дешевому ламинату в поисках тапочек. Нашел, всунул в них ступни и, обернувшись, посмотрел на спящую жену. Она, укутанная в одеяло, словно в семейную жизнь, мирно посапывала, досматривая двухсерийный беззаботный сон. Стараясь не разбудить супругу, встал, скрипнув матрацем, и как можно тише, заставляя себя привычно не шаркать по полу, аккуратно закрыв за собой дверь, вышел из спальни в коридор, где уткнулся взглядом в роман Горенштейна «Место», стоящий среди прочих ритмико-синтаксических фолиантов на книжном стеллаже. Иван читал его тридцать два раза и хотел еще, но начальство троллейбусного парка, где Буквин работал без малого десять лет водителем, в связи с очередной волной гриппа, попросило его выйти на смену не через два дня, как обычно, а на сутки раньше. Буквин, скрепя сердце, согласился, понимая, что день, отведенный им на семейные обязанности, летит в тартарары, и выяснений отношений с супругой, пусть и не долгого, но психологически изматывающего и заканчивающегося по обыкновению трехдневным запором, ему не избежать. Иван мог бы предотвратить и его, и выяснение отношений, посвяти он сегодняшний день уборке, домашним делам и совместным вечерним походом с женой в кафе, но, как назло, именно сегодня должна была состоятся литературная встреча с писателем Рубельманом в рамках ежегодной книжной ярмарки в Гостином дворе, которую он пропустить не мог ни при каких обстоятельствах, даже ценой испорченных на некоторое время отношений с женой, ведь что могло быть духоподъемнее, чем встреча с живым талантом? Да, Буквин был библиофилом. Ну, во всяком случае, так его не без сарказма и зачастую с нескрываемой насмешкой называли жена и теща.
Тещу Буквин терпел из последних сил со дня их первого знакомства, а на жену старался смотреть, насколько это было в его силах, безэмоционально и трезво, местами даже цинично, поскольку был твердо уверен, что боготворить женщину, постоянно любить ее может только подросток или маньяк, к коим он себя справедливо не относил, хотя и догадывался о своей потаенной врожденной сентиментальности, нежности и даже какой-то тайной влажности, оправдывая себя тем, что человек — не просто сумма прошлого, но и сумма генов, которые спокойно могли в таком оригинальном виде достаться ему по наследству от матушки, всю свою жизнь проработавшей в сельской библиотеке. Буквин понимал и чувствовал этот внешний диссонанс, но списывал его на то, что он, безусловно, был заложником собственной истории и та матрица повседневности, где он являл себя миру простым шоферюгой — всего лишь тень от него настоящего на стене Платоновской пещеры, а он сам в это время сидит у костра и перечитывает в очередной раз печальную историю человека, пытающегося отыскать для себя место в этом, с одной стороны, перенаселенном, а с другой — в совершенно пустом мире. Буквин тоже, как и герой его любимого романа, не мог найти себе места. Не в буквальном смысле, конечно. В буквальном — он нашел его телом в двадцати минутах от метро Теплый стан в малогабаритной двушке крупно-щелевого панельного дома восемьдесят пятого года постройки, а, вот, душой был неприкаян, словно перекати-поле, оттого и работа его была соответствующая: всегда в пути, но строго по заданному маршруту. Это не сильно волновало Буквина, особенно после того, как в одной из книжек он прочитал, что, дескать, и отношение к морали строится по определенным канонам, и как-то внутренне после этого расслабился, тем более, что единой морали эпоха, неуютно расположившаяся между ним и западом, с которой родные просторы ни в какую не желали конвергировать, не предполагала, а предлагала каждому делать моральный выбор ежесекундно.
Он вообще доверял прочитанному больше, чем услышанному, и уж тем более подслушанному, а в последние годы зачастую предпочитал думать чужими мыслями, отысканными им на страницах домашней библиотеки, логично считая их самыми надежными в этом ненадежном мире ускользающей реальности. Он пытался понять эту жизнь. Сначала как концлагерь, и из него хотелось совершить побег. Потом пробовал понять как долг, но чуть было не превратился в дезертира. Вечно ездить по закольцованному маршруту собственной действительности он мог до тех пор, пока повозка под его вспотевшими ягодицами упиралась рогами в небо, черпая электрические разряды у самого Зевса, но, вот, когда рога спилили и вместо них впихнули в чрево металлического коня аккумуляторную батарейку из пластмассового китайского тигра, Буквин понял: из этого мира надо бежать. И он убежал. Сначала в психологию, но она не изменяла реальность, а изменяла лишь отношение к ней. Буквину это было скучно — человек не может переписать ни ее, ни себя, а, вот, выдумать — почему нет? И Буквин устремил свой взор на мир книг. Ведь книги — это стиль, а формируя стиль, возможно изменить собственную сущность. В какой степени это будет новое лицо, а в какой — лишь маска, на этот вопрос у Ивана ответа не было, но он совершенно точно полагал, что получит его. Просто много позже. Но получит наверняка. Где-то на подсознательном уровне понимая, что Родина есть предрассудок, который русскому человеку победить нельзя, он начал с русских классиков, с титанов мысли, с их произведений, крошечных статуэток на огромных постаментах эпохи, которая в трудах, безусловно, была видна, и авторская мысль, хорошо это или плохо, ее не заслоняла. Это немного смущало юного чтеца, но на горизонте уже маячил нестройный ряд авангардистов, которые, в свою очередь, показались Буквину довольно инфантильными, эдакой попыткой вернуться в детство, что не входило в его планы совершенно.
Напротив, он-то собирался взрослеть, вспахивая воспаленными глазами черные строчки на белых полях. Штудируя классиков, Буквин хорошо уяснил для себя лишь одну вещь: рай в России все-таки был, но исключительно до разделения населения на славянофилов и западников, а также научился безошибочно распознавать истинного знатока литературы по его отношению к Некрасову. Изучая модернистов, он явственно почувствовал, что герои на страницах уже картонные, но чувства их по-прежнему настоящие и будущее русской литературы, хочешь ты этого или нет, одно — это ее память. И памятуя о том, что его память, в отличие от литературной, не безгранична, Иван решил закончить свое интеллектуальное восхождение на постмодернизме, что оказалось большой ошибкой. Как вера часто переходит в одержимость, а логика — в безумие, так и попытки постмодернистов продавать прошлогодние пирожки с перебитыми датами изготовления показались Буквину не самой радужной затеей. Нет, правды ради, стоит сказать, что старые смыслы в новой упаковке хорошо расходились среди обывателей, но лично его от этого хрючева мутило. Он не любил авантажные схемы, постструктурализм казался ему неизбежным, но все-таки злом, и Буквин решил окружить себя двенадцатью авторами, словно двенадцатью апостолами, и полностью погрузиться в их апокрифы, убеждая себя каждый раз во время прочтения каждого из них, что держит в руках, ни много ни мало, еще не свершившееся или альтернативное собственное жизнеописание. А как иначе? Буквин водил троллейбус, в остальное время читал. Книги встали стройными рядами разнокалиберных корешков на стеллаже между ним и женой, и такой любовный треугольник ущемлял ее как собственницу. Но четырехугольник все компенсировал, и она год назад завела себе любовника.
Могла завести собаку, но на шерсть у нее была аллергия, поэтому выбор ее пал на еврея из солнечного Эйлата, в постели — законченного зверя, такого, будто и душа его волосами поросла. Ей было уютно с молодым Давидом в его теплой чаще, а с мужем, скрючившимся над очередной книжонкой — нет. Иван, узнав об адюльтере жены, необоснованно расстроился, и на этом фоне лицо его к тридцати восьми годам было руинировано совершенно. То ли от навечно поселившегося у него на физиономии тотального разочарования в семейных ценностях, то ли от того, что недавно прочитанный новый роман Рубельмана, входящего в список из двенадцати, перепахал его полностью, а Иван хотел лишь одного — чтобы литературное творение еврейского писателя закатало его в асфальт. Он не увидел в этом случайного совпадения или насмешки судьбы, нет, он явственно понял, что это заговор, такой же, как когда-то, две тысячи лет назад, который славные сыны Израилевы устроили в Иерусалиме. Но антисемитизм, как сифилис, может случится с каждым, и винить Ивана в его реакции на происходящее — это, как обвинять послевоенную немецкую культуру в пустотности, сравнивая ее с безалкогольным пивом. Да, из нее тоже много чего выдохлось, но ведь предпосылки для этого были… Буквин и так привык жить в состоянии вытеснения себя из мира, но последние зигзаги его закольцованной жизни и вовсе выбили почву у него из-под ног. Уверенно стоять на собственных ногах он больше не мог, поэтому преимущественно либо сидел, то за баранкой своего железного Буцефала, то за очередной книгой, либо лежал, закрыв глаза, в ожидании появления титров собственной истории. В один из таких дней, когда Иван лежал на тахте и одним ухом прислушивался ко включенному супругой телевизору, из его динамика сухо передали, что Рубельман таки будет на книжной ярмарке.
Буквин понял: послание адресовано лично ему. Тем более, что у него уже были пока еще не сформулированные ответы на не заданные писателю вопросы. Буквин хотел сравнить и сопоставить его версию и иудейский вариант, а также взглянуть на виновника бессонных ночей лично, глаза в глаза, тем более что ехать было не далеко: все действо должно было состоятся в центре Москвы, а не на Голгофе, как в прошлый раз. Он не боялся встречи с автором, нет. Нынешняя эпоха совершенно обесценила его жизнь, ее попросту не на что было потратить. Осталось слово, которое все еще весило, и за него можно было попытаться получить спрос с произносящего. Этический аспект в данном случае Ивана не волновал совершенно. Он четко понимал, что господь не приписывал людям императивно распять Христа, он лишь хотел посмотреть, что будет потом. Ну, вот это «потом», по мнению Буквина, и настало. Правда, он совершенно запутался, кто же должен висеть на фантомном кресте: он или автор, но вместе с тем, четко осознавал, куда идет за своим пером Рубельман. Марк Гиладович не собирался возвращаться к битникам и пробовать технику спонтанной прозы, что казалось Буквину хоть и малодушной, но все-таки изящной попыткой обойти острый вопрос поиска современными авторами нового метасюжета. Нет, Рубельман, словно отступник, пытался скрестить модерн и национализм, а ведь каждый не понаслышке знает, куда это ведет… Иван хотел для верности взять на встречу с ренегатом копье, для себя или же для него — он разобрался бы по ходу мистерии, но копья не было, и на входе, судя по всему, должны были стоять металлодетекторы.
Решено было вооружаться острым языком и дерзким полетом мысли, летящей если не на пердельной тяге возмущения, то на мощном заряде праведного гнева. Надев свой лучший и единственный костюм, дожидавшийся своего второго пришествия в мир со времен выпускного бала, Буквин перекрестился и отправился на главную встречу его жизни. Да, Иван верил в бога, рассудительно полагая, что все, кто «не верит в христианство», имеют шанс подойти к нему с другой стороны. С другой Буквин не хотел, тем более что с недавних пор сатанисты и прочие дьяволопоклонники оказались под официальным запретом.
Встретив эту новость бурным ликованием радостного сердца, Буквин, находясь в благостном состоянии чувств, хотел было написать в Останкино, на улицу Королева дом двенадцать, чтобы заодно запретили всю бесовскую беллетристику Федора Михайловича, но вовремя одумался, вспомнив, что бог писателю, как и любому нормальному человеку, после смерти и не нужен, а нужен при жизни, а раз так, нечего ворошить старые мощи русского классика.
Иван Буквин проснулся около шести утра и сел на кровати. Почесал пяткой лодыжку, замер в задумчивости, скрючившись спиной, словно прислушиваясь ею к звукам, доносящимся с улицы. Пошарил ногами по дешевому ламинату в поисках тапочек. Нашел, всунул в них ступни и, обернувшись, посмотрел на спящую жену. Она, укутанная в одеяло, словно в семейную жизнь, мирно посапывала, досматривая двухсерийный беззаботный сон. Стараясь не разбудить супругу, встал, скрипнув матрацем, и как можно тише, заставляя себя привычно не шаркать по полу, аккуратно закрыв за собой дверь, вышел из спальни в коридор, где уткнулся взглядом в роман Горенштейна «Место», стоящий среди прочих ритмико-синтаксических фолиантов на книжном стеллаже. Иван читал его тридцать два раза и хотел еще, но начальство троллейбусного парка, где Буквин работал без малого десять лет водителем, в связи с очередной волной гриппа, попросило его выйти на смену не через два дня, как обычно, а на сутки раньше. Буквин, скрепя сердце, согласился, понимая, что день, отведенный им на семейные обязанности, летит в тартарары, и выяснений отношений с супругой, пусть и не долгого, но психологически изматывающего и заканчивающегося по обыкновению трехдневным запором, ему не избежать. Иван мог бы предотвратить и его, и выяснение отношений, посвяти он сегодняшний день уборке, домашним делам и совместным вечерним походом с женой в кафе, но, как назло, именно сегодня должна была состоятся литературная встреча с писателем Рубельманом в рамках ежегодной книжной ярмарки в Гостином дворе, которую он пропустить не мог ни при каких обстоятельствах, даже ценой испорченных на некоторое время отношений с женой, ведь что могло быть духоподъемнее, чем встреча с живым талантом? Да, Буквин был библиофилом. Ну, во всяком случае, так его не без сарказма и зачастую с нескрываемой насмешкой называли жена и теща. 
Тещу Буквин терпел из последних сил со дня их первого знакомства, а на жену старался смотреть, насколько это было в его силах, безэмоционально и трезво, местами даже цинично, поскольку был твердо уверен, что боготворить женщину, постоянно любить ее может только подросток или маньяк, к коим он себя справедливо не относил, хотя и догадывался о своей потаенной врожденной сентиментальности, нежности и даже какой-то тайной влажности, оправдывая себя тем, что человек — не просто сумма прошлого, но и сумма генов, которые спокойно могли в таком оригинальном виде достаться ему по наследству от матушки, всю свою жизнь проработавшей в сельской библиотеке. Буквин понимал и чувствовал этот внешний диссонанс, но списывал его на то, что он, безусловно, был заложником собственной истории и та матрица повседневности, где он являл себя миру простым шоферюгой — всего лишь тень от него настоящего на стене Платоновской пещеры, а он сам в это время сидит у костра и перечитывает в очередной раз печальную историю человека, пытающегося отыскать для себя место в этом, с одной стороны, перенаселенном, а с другой — в совершенно пустом мире. Буквин тоже, как и герой его любимого романа, не мог найти себе места. Не в буквальном смысле, конечно. В буквальном — он нашел его телом в двадцати минутах от метро Теплый стан в малогабаритной двушке крупно-щелевого панельного дома восемьдесят пятого года постройки, а, вот, душой был неприкаян, словно перекати-поле, оттого и работа его была соответствующая: всегда в пути, но строго по заданному маршруту. Это не сильно волновало Буквина, особенно после того, как в одной из книжек он прочитал, что, дескать, и отношение к морали строится по определенным канонам, и как-то внутренне после этого расслабился, тем более, что единой морали эпоха, неуютно расположившаяся между ним и западом, с которой родные просторы ни в какую не желали конвергировать, не предполагала, а предлагала каждому делать моральный выбор ежесекундно.
Он вообще доверял прочитанному больше, чем услышанному, и уж тем более подслушанному, а в последние годы зачастую предпочитал думать чужими мыслями, отысканными им на страницах домашней библиотеки, логично считая их самыми надежными в этом ненадежном мире ускользающей реальности. Он пытался понять эту жизнь. Сначала как концлагерь, и из него хотелось совершить побег. Потом пробовал понять как долг, но чуть было не превратился в дезертира. Вечно ездить по закольцованному маршруту собственной действительности он мог до тех пор, пока повозка под его вспотевшими ягодицами упиралась рогами в небо, черпая электрические разряды у самого Зевса, но, вот, когда рога спилили и вместо них впихнули в чрево металлического коня аккумуляторную батарейку из пластмассового китайского тигра, Буквин понял: из этого мира надо бежать. И он убежал. Сначала в психологию, но она не изменяла реальность, а изменяла лишь отношение к ней. Буквину это было скучно — человек не может переписать ни ее, ни себя, а, вот, выдумать — почему нет? И Буквин устремил свой взор на мир книг. Ведь книги — это стиль, а формируя стиль, возможно изменить собственную сущность. В какой степени это будет новое лицо, а в какой — лишь маска, на этот вопрос у Ивана ответа не было, но он совершенно точно полагал, что получит его. Просто много позже. Но получит наверняка. Где-то на подсознательном уровне понимая, что Родина есть предрассудок, который русскому человеку победить нельзя, он начал с русских классиков, с титанов мысли, с их произведений, крошечных статуэток на огромных постаментах эпохи, которая в трудах, безусловно, была видна, и авторская мысль, хорошо это или плохо, ее не заслоняла. Это немного смущало юного чтеца, но на горизонте уже маячил нестройный ряд авангардистов, которые, в свою очередь, показались Буквину довольно инфантильными, эдакой попыткой вернуться в детство, что не входило в его планы совершенно. 
Напротив, он-то собирался взрослеть, вспахивая воспаленными глазами черные строчки на белых полях. Штудируя классиков, Буквин хорошо уяснил для себя лишь одну вещь: рай в России все-таки был, но исключительно до разделения населения на славянофилов и западников, а также научился безошибочно распознавать истинного знатока литературы по его отношению к Некрасову. Изучая модернистов, он явственно почувствовал, что герои на страницах уже картонные, но чувства их по-прежнему настоящие и будущее русской литературы, хочешь ты этого или нет, одно — это ее память. И памятуя о том, что его память, в отличие от литературной, не безгранична, Иван решил закончить свое интеллектуальное восхождение на постмодернизме, что оказалось большой ошибкой. Как вера часто переходит в одержимость, а логика — в безумие, так и попытки постмодернистов продавать прошлогодние пирожки с перебитыми датами изготовления показались Буквину не самой радужной затеей. Нет, правды ради, стоит сказать, что старые смыслы в новой упаковке хорошо расходились среди обывателей, но лично его от этого хрючева мутило. Он не любил авантажные схемы, постструктурализм казался ему неизбежным, но все-таки злом, и Буквин решил окружить себя двенадцатью авторами, словно двенадцатью апостолами, и полностью погрузиться в их апокрифы, убеждая себя каждый раз во время прочтения каждого из них, что держит в руках, ни много ни мало, еще не свершившееся или альтернативное собственное жизнеописание. А как иначе? Буквин водил троллейбус, в остальное время читал. Книги встали стройными рядами разнокалиберных корешков на стеллаже между ним и женой, и такой любовный треугольник ущемлял ее как собственницу. Но четырехугольник все компенсировал, и она год назад завела себе любовника. 
Могла завести собаку, но на шерсть у нее была аллергия, поэтому выбор ее пал на еврея из солнечного Эйлата, в постели — законченного зверя, такого, будто и душа его волосами поросла. Ей было уютно с молодым Давидом в его теплой чаще, а с мужем, скрючившимся над очередной книжонкой — нет. Иван, узнав об адюльтере жены, необоснованно расстроился, и на этом фоне лицо его к тридцати восьми годам было руинировано совершенно. То ли от навечно поселившегося у него на физиономии тотального разочарования в семейных ценностях, то ли от того, что недавно прочитанный новый роман Рубельмана, входящего в список из двенадцати, перепахал его полностью, а Иван хотел лишь одного — чтобы литературное творение еврейского писателя закатало его в асфальт. Он не увидел в этом случайного совпадения или насмешки судьбы, нет, он явственно понял, что это заговор, такой же, как когда-то, две тысячи лет назад, который славные сыны Израилевы устроили в Иерусалиме. Но антисемитизм, как сифилис, может случится с каждым, и винить Ивана в его реакции на происходящее — это, как обвинять послевоенную немецкую культуру в пустотности, сравнивая ее с безалкогольным пивом. Да, из нее тоже много чего выдохлось, но ведь предпосылки для этого были… Буквин и так привык жить в состоянии вытеснения себя из мира, но последние зигзаги его закольцованной жизни и вовсе выбили почву у него из-под ног. Уверенно стоять на собственных ногах он больше не мог, поэтому преимущественно либо сидел, то за баранкой своего железного Буцефала, то за очередной книгой, либо лежал, закрыв глаза, в ожидании появления титров собственной истории. В один из таких дней, когда Иван лежал на тахте и одним ухом прислушивался ко включенному супругой телевизору, из его динамика сухо передали, что Рубельман таки будет на книжной ярмарке. 
Буквин понял: послание адресовано лично ему. Тем более, что у него уже были пока еще не сформулированные ответы на не заданные писателю вопросы. Буквин хотел сравнить и сопоставить его версию и иудейский вариант, а также взглянуть на виновника бессонных ночей лично, глаза в глаза, тем более что ехать было не далеко: все действо должно было состоятся в центре Москвы, а не на Голгофе, как в прошлый раз. Он не боялся встречи с автором, нет. Нынешняя эпоха совершенно обесценила его жизнь, ее попросту не на что было потратить. Осталось слово, которое все еще весило, и за него можно было попытаться получить спрос с произносящего. Этический аспект в данном случае Ивана не волновал совершенно. Он четко понимал, что господь не приписывал людям императивно распять Христа, он лишь хотел посмотреть, что будет потом. Ну, вот это «потом», по мнению Буквина, и настало. Правда, он совершенно запутался, кто же должен висеть на фантомном кресте: он или автор, но вместе с тем, четко осознавал, куда идет за своим пером Рубельман. Марк Гиладович не собирался возвращаться к битникам и пробовать технику спонтанной прозы, что казалось Буквину хоть и малодушной, но все-таки изящной попыткой обойти острый вопрос поиска современными авторами нового метасюжета. Нет, Рубельман, словно отступник, пытался скрестить модерн и национализм, а ведь каждый не понаслышке знает, куда это ведет… Иван хотел для верности взять на встречу с ренегатом копье, для себя или же для него — он разобрался бы по ходу мистерии, но копья не было, и на входе, судя по всему, должны были стоять металлодетекторы. 
Решено было вооружаться острым языком и дерзким полетом мысли, летящей если не на пердельной тяге возмущения, то на мощном заряде праведного гнева. Надев свой лучший и единственный костюм, дожидавшийся своего второго пришествия в мир со времен выпускного бала, Буквин перекрестился и отправился на главную встречу его жизни. Да, Иван верил в бога, рассудительно полагая, что все, кто «не верит в христианство», имеют шанс подойти к нему с другой стороны. С другой Буквин не хотел, тем более что с недавних пор сатанисты и прочие дьяволопоклонники оказались под официальным запретом. 
Встретив эту новость бурным ликованием радостного сердца, Буквин, находясь в благостном состоянии чувств, хотел было написать в Останкино, на улицу Королева дом двенадцать, чтобы заодно запретили всю бесовскую беллетристику Федора Михайловича, но вовремя одумался, вспомнив, что бог писателю, как и любому нормальному человеку, после смерти и не нужен, а нужен при жизни, а раз так, нечего ворошить старые мощи русского классика.
А представь, как "классно" читать такие предметы постельного белья на протяжении всего романа? Это я ещё выбрал кусок где открывается важная для истории информация. Чаще всего в простынке подаётся та самая философия, от которой хочется промыть глаза.
Тут уж и автор и читатели, вы меня простите, но здесь я ставлю минимальную оценку, так как 50% романа читать просто невозможно из-за обилия бессмысленного текста.
Оценка: 1/10
Атмосфера
С этим, как и со всем в романе всё сложно.
Атмосфера есть и отличная, но она разбивается об архангелов и философию автора. Поэтому снова ставлю минимальную оценку. (Что-то я совсем поник. Видать, за извращённые Мамыри обиделся ).
Оценка: 3/10
Плюсы и минусы
Плюсы:
1. Мамыри. До архангелов
;
2. Экспозиция героев, которых нет;
3. Философия. Если бы её было поменьше и это не было на просторах АТ.
Минусы
1. Простыни текста🤬;
2. Философия. Ну, реально бесит;
3. Сюжет...где? Справедливости ради, нужно сказать, что об этом автор предупредил .
Вердикт
Итак, что мы имеем в итоге. Роман "Роман № 0" - не роман Здесь мы увидим философские рассуждения о современной литературе и несколько историй кое-как связанных между собой, герои которых исчезают так же быстро, как новая пачка сигарет в армии.
Роман показался мне несколько не доработанным (как минимум единая линия сюжета - о чём это всё). Хотя, как знать. Может произведение не нашло ещё своей аудитории и скоро оно выстрелит в тренды, а ты, мой пытливый читатель будешь тыкать в Графомана пальцем и осуждать голословные нападки в его сумбурных рецензиях
В любом случае роман я советую прочесть, хотя бы из-за отлично переданной агонии сельской глубинки на примере Мамырей Здесь передано всё мастерство писателя
Пожелаем автору успехов и вдохновения
Потенциал у него бешенный
