Рецензия на роман «Железный лев. Том 1. Детство»

Честно признаюсь, когда узнал про появление романа про попаданца в тело юного Льва Николаевича Толстого, который ещё не написал «Войну и мир», был весьма заинтригован. За святотатство не воспринял. Михаил Ланцов, матерый волк жанра альтернативной истории, любую безумную идею способен развернуть в лихой, динамичный, и, на удивление, логичный боевик.

Главный герой, наш современник оказывается в шкуре молодого графа, и перед ним открываются не самые блестящие перспективы. Но, в отличие от многих книг, где попаданец начинает строить домны и печатать «Евгения Онегина» на год раньше, здесь все честно, гуманитарий из него никакой. И это — глоток свежего воздуха. Ланцов мастерски обыгрывает ситуацию - если ты не можешь подарить миру гениальную прозу, подари ему инженерную мысль, тактику ведения боя и, конечно, доброе слово и револьвер.

Но сразу задаешься вопросом: а в чем, собственно, миссия писателя? В XIX веке, во времена Толстого, книга была двигателем прогресса, совестью нации и бомбой замедленного действия. В XX веке слово стало еще более страшным оружием. А сейчас? Мы живем в эпоху, когда контент потребляется тоннами, а настоящая литература часто проигрывает битву за внимание человека с рилсами и подкастами.

И вот здесь Ланцов, сам являясь «коммерческим писателем» (без тени злобы, скорее с белой завистью, исключительно как констатацию факта), предлагает нам блестящую метафору. Толстой в его исполнении отказывается от роли «печатного станка», но берет на себя роль «инженера человеческих душ» в самом прямом, физическом смысле. Он меняет реальность не словом, а делом. И это поначалу подкупает.

Автор, написавший десятки романов о попаданцах, давно отточил стиль до состояния хирургической иглы: никакой воды, только сюжет, только драйв. Он не грузит читателя философией «почему Толстой не пишет», он просто показывает, как наш современник с мозгами и наглостью может перекроить историю Российской империи эффективнее, чем все романисты мира вместе взятые.

Этот роман — своего рода хулиганский ответ тем, кто считает, что попаданцы обязаны переписывать классику. Ланцов доказывает обратное: иногда достаточно просто взять револьвер, твердую руку и знания из будущего, чтобы мир вокруг заиграл новыми красками.

Короче, задорно, изобретательно и очень по-ланцовски. Если вы любите альтернативную историю без соплей и с хорошим темпом — смело ныряйте. Толстой, возможно, перевернулся бы в гробу, узнав о такой альтернативе, но, думаю, на каком-то небесном чердаке он бы оценил практическую смекалку попаданца. Ведь изменить мир к лучшему можно разными способами, и очередной роман Ланцова, а точнее целая серия — яркое тому подтверждение…

Позиция Михаила Алексеевича, безусловно, заслуживает внимания и уважения хотя бы потому, что он её честно артикулирует, не прячась за обложкой «просто развлекательного чтива». Его объяснение выбора Льва Толстого — это не литературный каприз, а осознанная мировоззренческая установка. И здесь есть о чем подумать, отделяя зерна исторической правды от полемических плевел.

Для Ланцова Толстой — это не столько конкретный человек с его противоречивым характером, гениальным литературным даром и сложной семейной жизнью, сколько символ определенного течения русской мысли. Автор прямо говорит, что борется с «толстовством» как с философией. И здесь с ним трудно спорить: влияние идей непротивления злу насилием, опрощения и морального скепсиса по отношению к государству действительно было мощным и неоднозначным.

Вопрос в другом: был ли Толстой причиной этих настроений или их катализатором? Не стал ли он, как чуткий сейсмограф, просто записывать подземные толчки, которые уже давно шли из глубин русского общества? Интеллигенция начала «стесняться себя» задолго до появления «Исповеди», но именно Толстой придал этому самоотрицанию гениальную художественную форму, сделав его привлекательным для миллионов.

Идея «инверсии зла», замены разрушительного, по мнению автора, элемента на конструктивный — это классический двигатель альтернативной истории. Ланцов здесь действует как хирург: он видит в толстовстве метастазу и предлагает ампутировать ее, прижигая рану прагматизмом, инженерией и волей. В этом смысле роман становится не столько биографическим, сколько терапевтическим: что было бы, если бы вместо «зеркала русской революции» (как назвал Толстого Ленин) у нас появился «зеркало русского индустриализма»?

Отдельного внимания заслуживает обескураженность автора реакцией публики. Ланцов удивлен, что читатели, легко принимавшие его борьбу с абстрактным «злом» в других романах, вдруг проявили «сочувствие злу», когда объектом стал Толстой.

Но в этом и кроется ключевой парадокс восприятия. Для массового читателя (да и для культурной памяти) Толстой — это не только и не столько философ, тем более военный историк. Это «Война и мир», это «Анна Каренина», это «Детство. Отрочество. Юность». Это плоть от плоти русской культуры. И когда автор покушается на святыню литературного пантеона, срабатывает защитный механизм: «Ты можешь критиковать идеи, но не трогай гения».

Возможно, реакция читателей — это не защита толстовства как философии, а защита целостности образа. Подсознательно люди чувствуют: если вынуть Толстого из XIX века, русская культура провиснет, как каркас без несущей стены, даже если с инженерной точки зрения та стена была кривовата.

И здесь мы плавно возвращаемся к роли Ланцова как современного популярного писателя. Его позиция — это позиция «инженера от литературы». Он не видит своей задачей сохранение культурных скреп в их нетронутом виде. Его задача — смоделировать ситуацию, провести стресс-тест истории. И это абсолютно легитимный жанр.

Ланцов — человек системы координат, где приоритетом является эффективность государства и технологий, а не рефлексия и самокопание. Толстой для него — «конкурент», предлагавший обществу неверный, «слабый» путь. И в своем романном эксперименте он этого конкурента обыгрывает, заменяя рефлексию револьвером.

Обескураженность автора тоже понятна. Он искренне не ожидал, что его читатели так сроднились с объектом его критики. Но в этом и проявляется разница между «умозрительной конструкцией» (толстовство как зло) и «живым культурным героем» (Толстой как величина). Ланцов мыслит политэкономическими категориями, а читатель — эмоционально-эстетическими. И этот конфликт восприятия, пожалуй, даже интереснее самого романа. Он показывает, что русская литература (и толстовский миф) живы и продолжают болеть, даже когда их пытаются «лечить» револьвером…

А еще, хотя автор возможно и не ставил перед собой этой задачи, но - увы мне-  он открыл ограниченному рецензенту глаза на некоторые биографические моменты в жизни Толстого настоящего, из нашей с вами «линии времени». Мне то казалось, что я знаю о Льве Толстом если не всё, то многое, ан нет. Я, конечно, помнил, что у графчука (графинчика) Лёвы не все в порядке было со средствами, семья, а точнее сироты - были на грани или даже за гранью разорения, по графским понятиям. 

Да, Лев Толстой рано осиротел, потеряв мать в 1,5 года, а отца — в 9 лет, что сделало его сиротой в раннем детстве. Воспитанием занимались родственники, а образ матери он сохранил как идеал, хотя почти не помнил её. Эти события легли в основу автобиографической трилогии «Детство. Отрочество. Юность», описывающей его внутренний мир.

Отец его Николай Ильич умер в 1837 году, когда Льву было 9 лет. После смерти родителей детей воспитывала дальняя родственница Татьяна Александровна Ергольская, троюродная тётка Льва Николаевича, ставшая после смерти его матери главной воспитательницей писателя и его братьев и сестры в Ясной Поляне. Она оказала влияние на формирование личности Толстого, который считал её самым близким человеком после родителей.

И вот об этом Ланцов тоже пишет, восполняя, в частности, мои познания в истории литературы. Акцентируя внимание на материальном, а не на духовном мире. Первое тоже важно, при наличии второго.

Что касается других литературных достоинство романа, то они точно такие же, как и в остальных произведениях писателя. Прочёл я их не все, но многие, на некоторые даже кажется написал рецензии. А если не написал, то надеюсь это с большим удовольствием проделать при первой возможности.