Рецензия на повесть «Плачущая куколка Петера Рабе»
Мягонько, мягонько так начинает автор, и ты вроде бы видишь перед собой простоватую сказку — одну из тех, что гросмуттеры всенощно рассказывают маленьким фольксдойчам, не желающим спать или слушаться строгих фаттеров. Но чем дальше, тем сильнее цвета сказочных декораций этой повести лишаются призначной детской синевы и окрашиваются в чёрно-багровое… и вот уже пугающая остротой сучков околица, которую вокруг своих сказок выстраивал и какой-нибудь Вильгельм Гауф, и та поспешно уже преодолена, и перед читателем снова это вымороженное поле, этот острый кристаллический снег, заляпанный пороховыми кляксами от пушечных залпов и покрытый прогорклыми проталинами от огнемётных струй. И снова тела в негнущемся шинельном сукне будут лежать на обочинах дороги. Снова чьи-то слёзы будут торить привычные свои тропы по щекам рано повзрослевших детей… Ибо — таков этот мир!
Я не слишком давно читаю Автор.Тудей, но по моим наблюдениям, самое частое пожелание, которое тут читатели высказывают автору — не нужно о грустном. Трагедии и так слишком много в реальной жизни, так зачем автор снова и снова окунает нас в то, что чернее чёрного? Осторожно, очень осторожно попытаюсь еще раз ответить на этот вопрос… потому как на чужом тексте мне это сделать… легче? Наверное, да — всё-таки легче.
Итак, ты родился и растёшь, и твой взгляд, направленный вовне, из мечтательного и наивного постепенно делается… каким? Вокруг тебя далеко не все живут по совести, и как в такой обстановке держаться корней и разделять идеалы упрямых нищих отцов? Взгляд тот и дело застит… вот мигнуло юное веко и вдруг поймало под себя соринку… или осколок ледяного зеркала… или вид куклы, грубо смотанной из больничной марли. Эта кукла и должна обязательно пахнуть медикаментами, запах которых ноздри прошедшего пару войн человека уже и не в силах отличить от запаха подсохшей крови. Об этом кукла пела Петеру…, а потом кукла его поцеловала.
И тут проходит тот самый водораздел, делающий из детской сказки горькую притчу. О молодых щенках, снова и снова ищущих стаю. О молодых же вожаках, ведущих эту стаю по чужим территориям. О том, какую власть дает человеку карабин на плече. О том, какими чужими становятся собственные воспоминания — ты уже другой человек, совсем не тот, кто когда-то знал этих людей, лежащих сейчас у обочины и негнущихся.
Нет, выбор не был сделан Петером… ну какого выбора можно ждать от юного, бунтующего, жаждущего справедливости, искренности и всей полноты жизни? В период социальных потрясений этот выбор скорее предопределен, неизбежен…, но надежда в том, что этот выбор всё‑таки не окончателен. Несмотря ни на что молодой человек вроде Петера в любой миг может… схватить сестренку и просто побежать с ней на руках, побежать без всякой разумной цели через насквозь простреливаемое поле. Глупо? Очень! Скорее на потеху преследующей своре, на развлечение доктору Зиме, наблюдающему из-за чёрных заветренных развалин. Глупо. Но — так по-человечески…
Писатели-фантасты не пугают людей просто ради глума и забавы и, подобно доктору Зиме, не просто так швыряют читателю под ноги отрубленные головы детей, нет… Писатели-фантасты сами плачут над туго связанными узлами марли, слабыми пальцами пытаясь расплести эту страшную куклу, чтобы та не пела своё нескончаемое «Айя, ойя», чтоб голос ее не разбегался по мальчишеским ушам набатами и тамтамами… Писатели-фантасты не создают будущее, в котором читателю страшно или неудобно жить — они лишь в меру сил его предотвращают…