Рецензия на повесть «Сон в Красном саду»
Очень сложно писать отзыв на эту повесть: я по-прежнему не умею писать положительные мнения, а "Сон в Красном саду" настолько мне понравился и настолько полюбился, что я даже расстроилась, когда текст закончился — и не потому, что чего-то не хватало, не потому, что сюжет завихлял и ушёл куда-то не туда, нет. Я просто хотела больше текста, больше этих медитативных описаний, больше перечней растений, больше духовных рассуждений Арсения, главного героя, пусть даже мне они не близки, а Татьяна Никитина и вовсе рекомендует свою работу атеистам не читать. Хотя идейно повесть мне не близка, я хочу высоко её оценить: она неспешна, как размашистая равнинная река, несущая к океанам свои воды; она вдумчива, как неторопливый архивариус; она прекрасна, как полотно малого голландца. Простите некоторую сентиментальность, ничего не могу с собой поделать.
И сравнение с архивариусом, на самом деле, я позаимствовала из текста повести: профессиональная привычка Арсения — дотошно разбирать чужое прошлое, искать в рукописях крупицы истины — становится его способом взаимодействия с реальностью. Вернувшись в "Красный сад", он инстинктивно применяет тот же метод к собственной жизни и памяти. Он перебирает не пожелтевшие листы, а засушенные цветы и детские воспоминания, стараясь разобраться в "хитросплетении устремлений, желаний, страхов", чтобы в конечном счёте обрести ясность своего пути. Его духовные искания — это тоже своего рода работа в архиве, где главный манускрипт, какой должно подвергнуть всестороннему анализу, — его личная история.
Вот Арсению все было недосуг: учеба и работа в архиве, магистратура… Он погружался в свои старинные рукописи, а то, что было рядом, так мало его волновало.
Характерно, кстати, и то, что поначалу Арсений изолирован от переживаний окружающих людей; он глубоко интровертен, но я бы не назвала его эгоистичным и сосредоточенным на себе потому, что считает себя наиболее значимым человеком. Впоследствии мы узнаем, что он не понял, что Диляра испытывала к нему романтические чувства (к этому я вернусь немного позже, осталось только не забыть), однако и за время путешествия по архивам своей памяти Арсений будто открывается миру и вдруг объёмно замечает окружающих людей:
После обеда, который Арсений неожиданно даже не заметил, думая скорее о том, в каких воспоминаниях сейчас блуждала его мама, тоже как-то странно отсутствующая на кухне. По каким линиям печали и боли она бродила? Мамы как будто не было рядом — Арсений явно ощущал вместо человеческого присутствия сквозняк. Холодное движение воздуха, духа, которое невозможно поймать и прекратить. Они даже не могли толком ни о чем поговорить, а ведь были близкими людьми!
Концептуально, идейно и сюжетно, конечно, "Сон в Красном саду" напоминает мне, кстати, "Чжунгоцзе", и похож, по-моему, Арсений на Нежату — не только миром духовным, но и миром окружающим.
Очень уж мне не хочется сравнивать память Арсения с рекой, пусть в самом начале повести писательница приводит именно эту метафору. Река — это что-то более упрямое, разрушающее каменные породы, чтобы протечь именно так, как ей угодно; река, пусть и имеет притоки, пусть и может сама впасть в большую реку, всё-таки довольно прямолинейна, в то время как исследование памяти, проводимое Арсением, больше фрагментарно, сфокусировано на предметах, одно прикосновение к которым накрывает воспоминаниями с головой.
Прошлое не оживет, не раскроется перед ними. Не покажет свои тайны и сокровища, спрятанные на дне быстротечной реки времен.
Да и сравнивает Арсений сам себя с рукописью:
Он вдруг с ужасом подумал, что никуда не уедет. Будет копаться в своих архивах, покрываться пылью и зарастать плесенью, становясь похожим на старинную рукопись с простенькими киноварными инициалами, с разводами влаги на потемневших, покоробившихся страницах. Кожа на переплете изотрется, жуковины отвалятся… Арсений улыбнулся, представляя теплые доски старинного октоиха, поспешные, ладные почерка переписчиков, трехногую «твердо», «ять» с длинной мачтой… Он любил их, как живых. «Иностранные слова ползают», — внезапно вспомнилось ему.
Если бы я решила привести каждое описание, каждую мысль, каждое стихотворение, каждый диалог, что понравились мне и что я отметила за время чтения, то этот текст превратился бы просто в сборник цитат. А может, тут и не нужен отзыв — может, и правда достаточно было бы показать самые изящные моменты, проиллюстрировать их и таким образом замотивировать вас прочитать оригинал, а не тот дженерик-суррогат, который я тут в отзыве накалякаю. Ещё раз извиняюсь за такую настойчивую рекламу, но я действительно считаю, что "Сон в Красном саду" заслуживает большего читательского внимания, но, конечно, не могу сказать, что это масс-маркет продукт, который понравится абсолютно всем. Наверное, нет: как по мне, это текст-рассуждение, текст-созерцание, текст-поиск, в котором главный герой осознаёт себя, своё место в этом мире, свою историю и свой путь. В общем-то, об этом и местно написано в предупреждениях — я бы только ещё добавила, что это очень меланхоличный текст, пропитанный, как мне показалось, глубокой тоской Арсения как по ушедшим временам, которые сохранились только где-то в глуши, в растущих у речки цветах, в старых книгах, оставленных на бабушкиной даче, куда он давно не наведывался, в его памяти, из недр которой вдруг всплывают на поверхность и ослепляют поразительно щемящей тоской. Я знаю, что это крайне избитое выражение и что таким штампом такую красивую работу описывать не стоит, но уж простите эту слабость.
Не скрывает аллюзий и сам Арсений, который будто бы сам, и правда, написал ту повесть, пока путешествовал в места своего детства:
Арсений поймал себя на том, что мысленно пишет текст, и усмехнулся. Если бы он писал повесть или рассказ о своей жизни в Красном саду, он бы назвал ее «Сон в Красном саду» с отсылкой к Цао Сюэциню. А вот главы называл бы именами растений, как в «Повести о Гэндзи».
Несмотря на то, что название напрямую отсылает к "Сну в красном тереме", который активно участвует в эпиграфах, разговорах персонажей, встречается повсюду оммажами и цитатами в тексте и является любимой книгой Арсения, я бы хотела отметить, что для меня "Сон в Красном саду" ещё немного парадоксально похож на "Здравствуй, грусть!" Франсуазы Саган и на стихотворения Артюра Римбо, особенно на "Шкаф". Возможно, это просто я плохо образована, потому как сравниваю уже второе произведение с поэзией Римбо, и просто не знаю достаточно французских поэтов, но мне порой даже казалось, что в тексте есть лёгкие намёки и на Саган с Римбо. Не исключаю, что мне только показалась, но уж точно нечто общее есть. А активное использование французского языка персонажами и тем сильнее наталкивает на определённые ассоциации. Я бы удивилась, если бы выяснилось, что герои этой повести никогда не читали Саган, которая им так к лицу. Так, например, пока Арсений перечисляет растения, мы узнаём, что его бабушка тоже была склонна к собирательству всевозможных мелочей:
Что и говорить, с маминым пристрастием к разгребанию всякого хлама скучать ей не придется. Бабушка, хоть и любила во всем порядок, тоже имела свои причуды. Например, все сковородки с испорченным тефлоновым покрытием, все кастрюли с отколотой эмалью, тарелки с отбитым краем и чашки, надкушенные мелкими зубастыми чашкоедами, переезжали на дачу. В кастрюли бабушка сажала какие-то цветы, набирала воду для полива, а в чашки ставила карандаши и ручки, складывала резиночки для волос, собирала монетки и пуговицы, ставила маленькие букетики цветов, которые сестры приносили ей с завидной регулярностью… В кладовке и вовсе было некуда ступить из-за запасов бумаги, старых тряпок и прочих непонятных предметов.
Однако давайте я всё-таки вернусь к тексту — или хотя бы попробую.
Не просто так я сравнила его с малыми голландцами: пейзажные и натюрмортные, если можно это так назвать, описания напомнили мне эдакие небольшие, тщательно написанные картины — написанные, безусловно, отточенной техникой, с ясной композицией и тонкой детализацией. Вот вам нюансированные перечисления растений, в названиях которых хорошо разбирается Арсений и которые окружали его те годы, что он проводил в "Красном саду", и мне симпатично то, как Арсений обращал внимание на такие, казалось бы, мелочи окружающего мира, как совсем рудеральные травы:
Машина подняла тучу брызг, разогнав деловитых кур; еще один поворот, дорога в гору, и под колеса легла неубиваемая бетонка среди полей, рдеющих смолкой, белеющих вездесущим мелколепестником, желтеющих сурепкой. Навстречу бежали пыльные кусты ирги и шиповника, ольшаники и осинники, дикие яблони, увешанные зелеными несъедобными яблоками. Люцерна вилась повсюду вдоль покосившегося забора, мешаясь с донником, икотником, пастушьей сумкой, льнянкой.Царство роскошных сорняков, недоверчиво посматривающих на внезапно объявившихся хозяев подслеповатыми глазками мелколепестника, ощетинившееся крапивой, вставшее стеной лебеды и сныти.Пятачок, где в прежние времена находились грядки, зарос всякой дичью, вроде сныти, мари, осота, но, как ни странно, среди этого буйства проглядывали ажурные зонтики укропа, стрелки и налитые шарики цветов чеснока и лука и даже изысканные колосовидные соцветия перечной мяты. Мята… Арсений растер в пальцах узкий зазубренный листок, вдохнул аромат. …Тысячелистник воспоминаний тянул к нему свои зеленый пальчики и щекотал его память, его сердце, все еще привязанное к светлому прошлому, к теплым чувствам. И дивная трава ланду прорастала у Арсения в душе, выпускала пушистые листья, раскрывала многоглазые соцветия.Его вела проселочная дорога — две тугие колеи цвета кофе с молоком и зеленое руно Сечжая посередине — горец и подорожник. Арсений любил отмечать, как меняются краски луга с течением лета. В июне преобладают маджента, пурпур, белый. Лиловый, кобальт, лимонно-желтый. К августу все больше устало-золотистой охры, кадмия, зелень уходит в изумрудный, малахитовый, в патину и аспаргус. И только голубой цикорий оживляет это вызревшее тяжелое разнотравье.
Тут я, возможно, уйду в синдром поиска глубинного смысла и буду оценивать степень синевы занавесок на кухне, но я считала растения не просто как фон и не только как дань традиции японских "травяных глав", пускай, может, закалывалось только это. Мне показалось, что каждое растение — это своего рода каталожная карточка, скрывающая в себе новый пласт воспоминаний. Арсений будто препарирует прошлое, но делает это с той самой едкой и безысходной жалостью. Он не может воскресить прошлое, но может описать его, классифицировать, найти для каждого чувства свое соцветие. И в этом таится его особая, щемящая нежность к миру.
Воспринимать растения стоит и не только как часть каталога, но и как связь с землёй, ведь именно возвращение на, в сущности, малую Родину запускает у Арсения цепочку измышлений, приводящих к тому, что он решает, что станет делать со своей жизнью. Растения — это и про землю, на которой вырос человек, и путь Арсения — это путь сквозь заросли растений, сквозь бесконечные кусты и сорные травы, которыми зарос бабушкин дом. Дикие яблони, окутавшие участок, — это вход в сад, в детство, в эдакий потерянный рай. Люцерна — опыт осознанной печали. Цикорий — это он сам. Шиповник — колючая, защищающая нежные цветы душа Диляры, которую Арсений так и не решился тронуть, словно опасаясь не то пораниться, не то поранить. А ещё я просто очень люблю растения, и мне было приятно прочитать про них.
Красиво и сравнение девочек, с которыми в конце повести сталкивается Арсений, с лепестками цветов в этом контексте, как будто эти девочки — это символ того, что жизнь никогда не заканчивается и что жизнь продолжится, а весна обязательно скоро наступит:
У самых ворот СНТ на Арсения налетели смеющиеся девочки в розовых платьях. Закружились, пронеслись мимо — лепестки, подхваченные легким ветерком, и исчезли за поворотом дороги.
Представлен живым, полным любви и сад, который, пусть ныне заброшенный, продолжает любить тех, кто его сотворил и возделывал:
Два года бабушка болела, и мама разрывалась между работой и уходом за ней: на дачу не оставалось сил. Так, приехать собрать смородину, крыжовник, яблоки — дары земли, которыми так щедро делился с ними заброшенный сад, впитавший столько любви, что вот уже несколько лет он все отдавал и отдавал ее, не требуя от людей ничего, только принять.
И Арсений, как точно уважая самость сада, оставляет в нём нечто самобытное:
Сначала Арсений окосил кусты и деревья. Прежний огород он решил пока не трогать: вдруг укроп или мята еще пригодятся? Потом скосил траву вокруг сарая, вдоль забора и в маленьком цветничке, где уже давно, вместо любимых бабушкой космей и, казалось бы, чрезвычайно живучих рудбекий, топорщились сурепка да сныть.
Живой, очеловеченный, конечно, и бабушкин дом:
Половицы под ногами скрипнули жалобно и приветливо, будто одинокая старушка вышла встретить вспомнивших о ней родственников.Запах дома, в котором давно не появлялись люди — запах пыли, старости, запустения — обнял вошедших. Дом принял их в прошлое.
Не могу не сказать о том, что одной ботаникой дело не ограничивается, и мне отдельно понравилось, как Арсений сравнил душу своей бабушки с бабочкой. Безусловно, это точно не закладывалось автором, да и, кажется, в других культурах сравнение души и бабочки весьма архетипично, но я не могу не рассказать вам о том, что в мифологических представлениях коми-пермяков одна из душ, именуемая лов и представляющая собой именно "внутреннюю" душу, которая отправится в загробное путешествие, тоже может быть представлена в том числе в виде бабочки.
Если душа бабушки — это бабочка, то душа дедушки? Мотылек? Голубой мотылек, неизвестно откуда взявшийся, присел Арсению на плечо. Нет, конечно. Души не превращаются ни в цветы, ни в животных. Они пребывают в вечности, а память о людях растворена в воздухе там, где они жили. Но вдохнуть запах прошлого может лишь тот, что и из этого прошлого вышел.
Мир, построенный Татьяной Никитиной, очень мистичен, пусть поначалу и может показаться, что читателю представлено сугубо реалистичное повествование, полное мелких деталей и утягивающее таким образом в нечто будто и приземлённое. Но Арсений — человек крайне одухотворённый; Арсений воспринимает мир остро и чутко, и я не была удивлена, узнав о том, что Диляра — лисица-оборотень, а Тина, утопнув, стала русалкой — а может, просто раскрыла таким образом давно дремавшую в ней сущность. Нам не дают особых ответов о мире, пусть Диляра и рассказывает весьма детально о том, как вовсе китайских хули-цзин занесло так далеко от Родины. Может быть, это было несколько излишне, словно приземляло всю мистику, но, каюсь, я бы почитала рассказ или повесть, которые детализируют те далёкие события. Подчёркивает мистицизм происходящего и сам Арсений:
Арсению казалось: он вернулся из другого мира — таинственного, зыбкого, прекрасного и жуткого. Разрушать настроение загадочного и печального волшебства не хотелось: он прокрался к себе в комнату, переоделся в сухое и открыл «Сон в красном тереме» наугад (этот текст всегда успокаивал его).
Кроме того, должно сказать и об отношениях Арсения и Диляры. Разумеется, их не ждёт хорошего конца: история, пускай про любовь, но не про любовь земную. Арсений уверяется в том, что никогда не захочет жениться, а монашество — его единственный путь; а Диляра, в конце концов, возвращается на свою настоящую Родину — в Китай, ближе к предкам, и её нежная, нисколько не яростно-страстная, а тихая и беззаветная, любовь к нему, безусловно, обречена. Особенно удивительно и то, как контролирует себя Диляра, питающаяся человеческой ци, чтобы не сорваться и не опустошить Арсения, и в этом — проявление её особо сильной любви вопреки собственной природе. И мне полюбилось то, что говорит Диляра о любви:
— Потому что если кто-то кого-то любит, ему не надо думать. Ему все равно, совершенство перед ним или чудовище: он просто хочет быть рядом, делить каждую минуту, боль и радость, речь и молчание… Потому что и в совершенстве, и в чудовище есть человеческое и божественное — то, к чему прилепляешься телом и душой.
От брошенности в любви страдает и Тина, которая, как я считала, в итоге топится, и в этой истории нет места счастливым концам для маленькой группы друзей, которая неизбежно распадается. Возлюбленный Тины и вовсе уезжает далеко за океан, "будто что умирает":
— Оттуда не возвращаются.— Ты так говоришь, будто он умер.— Уехал за море, за океан — разве не то же, что умер?— Нет, — убежденно отозвался Арсений. — Во-первых, с ним всегда можно поболтать по скайпу. Во-вторых, есть самолеты…Тина покачала головой. Арсений замолчал, отвел взгляд. Подумал, как бы чувствовал себя, если бы Диляра уехала куда-нибудь навсегда…
Отметить из нюансов оформления хотелось бы и то, что совместное стихотворение, которое пишут герои, напечатано разными шрифтами — под почерк каждого персонажа. Просто хочу сказать, что это очень крутая и атмосферная находка оформления.
Однако есть пара мелочей, за которые я зацепилась во время прочтения.
Арсений тогда как-то радостно вздрогнул внутренне, оттого что Диля видела цвет слов так же, как и он. Имя «Тина» ему казалось цвета индиго, а «Валя» уходило в берлинскую лазурь.
Хотя текст насыщен внутренним миром Арсения и его переживаниями, информация о том, что у него, вероятно, есть синестезия, промелькнуло всего один раз, а после растворилось. Арсению, думаю, крайне подходит синестезия, и, возможно, я просто не считала то, что это появлялось чаще, ведь, условно говоря, прикосновение к гальке тоже вызывало у него воспоминания о прошлом, но в целом для людей нормально вспоминать о прошлом, вдруг натыкаясь на какой-то ценный предмет, с которым связаны окрашенные сильными эмоциями воспоминания. Как будто не хватило чуть разбросанных по тексту ощущений того, что закатное небо на вкус как персик, а пыльная книга похожа на крылья бабочки.
— Что угодно можно вписать в прямоугольник.— Нет, круг, например, нельзя, но не в этом дело. Мы же сейчас говорим о вороне!
Конечно, персонажи могут ошибаться в прямой речи, но всё-таки вписать круг в прямоугольник можно совершенно легко и непринуждённо, потому что тот же квадрат — это прямоугольник. Мелочь, конечно, но образ весьма интеллектуальных молодых людей, говорящих на французском, читающих наизусть Пушкина, знающий древнекитайскую прозу, несколько разрушает. Хотя, может, в том и была задумка, что они именно гуманитарного склада ума, но вроде как раз тут можно было исходить из чувства слова и выйти к квадрату. Весьма, кстати, оригинален и разговор о том, что Энакин — это Мцыри.
Но позвольте я завершу этот отзыв, как бы ни хотелось расставаться с текстом.
В какой-то момент Арсений задумывается, с чего Тася взяла, что цикорий — это "идущий по полю", ведь название этого растения переводится совершенно иначе. И ведь есть ответ: не в буквальном переводе дело, а в сути. Весь "Сон в Красном саду" — это история про идущего. Того, кто бредёт по границе между прошлым и будущим, между памятью и забвением, между любовью земной и любовью небесной. И если Арсений нашёл свой путь, то читателю остаётся лишь с благодарностью пройти этот путь вместе с ним — через заросли сныти, мимо цветущего шиповника, к той самой иве, где время останавливается и можно наконец услышать, о чём молчит река.
Я начала этот отзыв с признания: идейно мне не близок путь Арсения. Но, перечитывая написанное, ловлю себя на мысли, что это не имеет ровно никакого значения. Потому что "Сон в Красном саду" — не про то, какой путь нужно выбрать, чтобы было правильно. Он про то, как вообще можно идти — вглядываясь, вслушиваясь, замечая "подслеповатые глазки мелколепестника" и чувствуя кожей "холодное движение духа". Это повесть о способности слышать шум времени в старой иве и видеть вечность в голубом цикории. И этой способностью хочется заразиться — независимо от того, куда потом приведёт твой собственный путь.
Позволю себе закончить благодарностью. Спасибо Татьяне Никитиной за этот чудный красный сад — впустивший, обнявший запахом трав и отпустивший ровно в тот момент, когда я, как и Арсений, была готова идти дальше.
Спасибо за такую дивную, красивую историю.