Рецензия на сборник поэзии «Стихи стихийно создаются...»
Читать чужие дневники иногда интересно, иногда немного неловко, а сборники стихов, педантично охватывающие полвека жизни — это почти то же самое, только без бытовых подробностей. Сборник pascendi «Стихи стихийно создаются...» оказался для меня именно таким неожиданным порталом в чужое время. Автор оставляет под текстами даты: от ранних семидесятых до двадцатых годов нашего века. И этот момент, на который мало кто обращает внимание, особенно интересен. Ты буквально видишь, как на твоих глазах взрослеет, ломается, иронизирует и в итоге становится мудрее живой человек.
В начале книги это молодой максималист, который бескомпромиссно кричит: «Мне нужен журавль! А синиц — не хочу!». Он примеряет на себя упрямство Летучего Голландца, ищет с фонарем Диогена живую душу на пустой улице Горького, сокрушаясь, что в головах у людей только «джинсы, ковер, Жигули да лапша». И вот ты перелистываешь страницы, проходят десятилетия, и тот же самый человек пишет о том, что высшая мудрость — это кошачья способность просто спать. Потому что бодрствование — лишь утомительный промежуток между снами, а суета не имеет смысла. От яростного бунтарства до уютного кресла с интернетом, одиночеством и смирением. В этом переходе нет литературной позы, зато есть какая-то пугающая, обезоруживающая честность.
Удивило, насколько злободневными, даже колючими остались тексты, написанные сорок лет назад. Читаешь про ложь начальства, про то, как мы «примирились с чванством», с утратой собственной свободы, смотришь на год — 1979-й или 1980-й. Кажется, поменялись только декорации. Но писатель не скатывается в голую публицистику. У него вообще очень необычный подход: он смотрит на социальное зло и человеческую глупость скорее с брезгливой усталостью умного человека, чем с трибунным пафосом.
При этом pascendi явно тесно в рамках образа простого «советского и постсоветского интеллигента». Его мотает по эпохам и жанрам. То он пишет едкую, циничную зарисовку под древнегреческий миф, называя Тесея гнидой за то, что тот специально забыл сменить паруса и довел отца до самоубийства ради афинского трона. То выдает шикарный, почти толкиновский эпос про проигранную битву при Лоннархэ, где рефрен «ты понимаешь, друг?» въедается в голову, как ритм шагов отступающей армии.
А то предлагает совершенно нетривиальный взгляд на библейские сюжеты — чего стоит стражник на Голгофе, который объясняет распятому Христу, что тот сам виноват, ибо не нужно было мутить воду. Эта интертекстуальность не выглядит как попытка поумничать. Скорее, это такой способ спрятаться от серой реальности в других, более масштабных исторических декорациях, своеобразный интеллектуальный эскапизм.
Вообще, книга получилась очень разноплановой, и в этом ее обаяние. Рядом с глубокими экзистенциальными размышлениями и блестящей метафорой про молодого дракона, который привык жить в квартире, могут соседствовать совсем простые, откровенно проходные четверостишия из разряда «погода дрянь, вставать лень». Местами слог кажется тяжеловатым, местами рифмы слишком предсказуемы. Но когда читаешь текст единым массивом, эти шероховатости перестают раздражать. Они работают как паузы в разговоре, как моменты, когда собеседник отвлекается, чтобы прикурить или налить чаю. Тем более что книга довольно объемная.
Ближе к финалу сборник становится совсем камерным, почти глухим. Тема смерти перестает быть абстрактно-философской и становится бытовой, осязаемой. «Они все умерли... А я всё жив... Да полно, жив ли я?». Остаются только старые кошки, которым скучно в пустой квартире, бесконечный дождь за окном, стареющая жена у компьютера и привычка отмахиваться от тоски. Такое вот тихое угасание.
В сборнике традиционный, иногда даже консервативный слог. Но в этой книге есть то, чего катастрофически не хватает многим безупречно выверенным современным текстам — живой, сомневающийся, ошибающийся и пронзительно ироничный человек. Закрывая книгу, чувствуешь себя так, будто просидел ночь на тесной кухне со старшим товарищем: выпили, помолчали, зло пошутили о том, куда катится этот мир, почесали за ухом кота и разошлись по своим делам. Грустно, конечно, но почему-то стало легче дышать.