Рецензия на повесть «К воротам рая приходящему отворота не бывает»
Если обеспеченный, привыкший всё контролировать человек вдруг начинает всерьез обсуждать с ожившим мертвецом детали ночного похода в тайгу за билетом в рай — значит, реальность сломалась окончательно. Михаил Темняков в повести «К воротам рая приходящему отворота не бывает» именно это и делает с нашей привычной реальностью. Успешный бизнесмен Алексей Соколов хоронит сына, погибшего на войне, глушит водку на поминках и внезапно получает от Ильи шанс спасти свою шкуру от адских котлов, которыми его в детстве пугала суровая бабка. Для этого нужно всего лишь пойти за мертвым проводником в сибирскую метель.
Сюжет с самого начала нас не отпускает, погружая в тягучую, депрессивную мрачность. Это мистика с элементами боди-хоррора не для слабонервных. Но за всей этой физиологической жутью скрывается тяжелая психологическая мясорубка. Алексей — до боли знакомый типаж жесткого отца, который всю жизнь зарабатывал деньги, искренне полагая, что купленные путевки за границу и оплаченные счета заменяют любовь и простое человеческое присутствие. И вот теперь он тащится по пояс в снегу за своим неживым ребенком, слушая, как тот вываливает на него копившиеся годами обиды.
Диалоги посреди вьюги — смысловой стержень истории. Они звучат дико, но именно в них кроется суть трагедии. Выясняется, что Илья пошел под пули не из героизма, а чтобы просто сбежать от холодного, откупающегося бати. А смерть жены в жарком Бангладеше, которую Алексей мысленно списывал на случайность и плохую медицину, оказывается прямым следствием его собственного эгоизма, лени и нежелания выйти из зоны комфорта ради близкого человека. Контраст между замерзающим в тайге Алексеем и его воспоминаниями о бангладешской жаре или горячей сауне лишь подчеркивает этот внутренний излом.
Самое страшное в этом ночном квесте — то, как легко слетает с героя налет цивилизованной праведности. Илья обещает отцу Врата Рая, но дорога к ним парадоксально вымощена смертными грехами. Чтобы спастись, Соколов-старший раз за разом идет на подлость. Сначала он обманом крадет единственную икону у скорбящей соседки — старушки, потерявшей сына еще в Афгане. Эта сцена пробирает даже сильнее, чем ходячий мертвец.
Потом Алексей хладнокровно снимает лыжи с окоченевшего трупа. Затем двумя выстрелами убивает случайного охотника-язычника у костра. Попытка избежать ада превращает Алексея в чудовище, готовое идти по головам ради личного спасения. И всё это — под ехидные комментарии сына. Или уже не сына?
Сам текст тяжелый. Местами автор слишком увлекается описанием бесконечного шагания по снегу: герой провалился, замерз, устал, снова провалился, подышал. Понятно, что это нужно для передачи физической измотанности, чтобы читатель сам ощутил мороз кожей, но через какое-то время однообразные мытарства начинают тормозить темп повествования.
Язык тоже порой спотыкается о странные речевые конструкции, а диалоги в самые напряженные моменты отдают излишней театральностью. Герои то и дело срываются на развернутые манифесты, вместо того чтобы коротко кричать от боли и страха. Но эта стилистическая шероховатость парадоксальным образом работает на общую атмосферу тяжелого бреда. Ты словно сам вязнешь в этом тексте, как в глубоком сугробе, не понимая, где реальность, а где галлюцинация замерзающего мозга.
Развязка переворачивает всё с ног на голову, заставляя переосмыслить каждый пройденный километр по заснеженной тайге. То, что поначалу казалось мрачным, но вполне линейным квестом за спасением души, оборачивается совершенно иной игрой. Автор подводит своего героя к черте, за которой уже не получится откупиться деньгами, оправдаться суровой эпохой или свалить вину на обстоятельства.
Найдет ли он в этой ледяной пустоши обещанные Врата Рая и перешагнет ли заветный порог — вопрос, ответ на который Темняков приберег для самых последних страниц. Финал работает именно благодаря своей бескомпромиссности: история не скатывается в дешевое морализаторство или внезапное слезливое всепрощение, свойственное многим драмам о потере. Ведь готовность честно принять последствия своих решений — возможно, единственный по-настоящему сильный поступок, который вообще остается человеку, загнанному в угол.