Рецензия на роман «Сломанный протокол»

Не ходите к психологу — прочитайте эту книгу

Фантастика о восстании машин, об «очеловечившихся» роботах, об их мирном сосуществовании с людьми — жанр заведомо неблагодарный, потому что там трудно сказать что-то новое, особенно в части сюжета (тем и интереснее). Однако «Сломанный протокол» и не делает на него ставку — он нацеливается на изменение читательского отношения к происходящему.

Ты начинаешь с холодного наблюдения за жестким капитаном, который явно ведет какую-то свою игру и избалованной аристократкой, у которой свои счеты с роботами, а заканчиваешь тем, что переживаешь за робота-грузчика, который боится утилизации сильнее, чем люди боятся смерти.


Значение названия: «сломанный протокол» = антилоботомия

"Ты не человек, но ты — личность"
"Малыш", Аркадий и Борис Стругацкие

Пойдем по классической схеме — начнем с названия. Протокол — это определенный порядок, алгоритм, программа. Каждый робот следует своему протоколу-функции — кто-то осуществляет медицинские манипуляции, кто-то управляет домохозяйством, кто-то выполняет роль официанта, кто-то — грузчика. У людей тоже есть свои протоколы: сословные обязанности, семейный долг, военная дисциплина, светские условности. И каждый герой-человек на самом деле — тоже протокол-функция: Андрей — солдат (следует приказам), Вероника следует пути ненависти к роботам. И все эти протоколы в какой-то момент дают сбой, ломаются, потому что вступают в конфликт с реальностью. 

Немного оффтопа. В истории медицины XX века была мрачная страница — лоботомия. Операция, которая должна была "лечить" душевнобольных, разрывать связи в лобных долях с другими отделами мозга, избавлять от тяжелых психических расстройств, на деле превращала людей в "овощей": они переставали бунтовать, переставали страдать — но вместе с тем теряли способность глубоко чувствовать, любить, бояться. Это была победа порядка над личностью. Пациент становился удобным, управляемым, пустым.

Сломанный протокол в романе — это антилоботомия. Если лоботомия убивала человеческое в человеке, то здесь ликвидация военного протокола, который изначально был заложен в программном обеспечении машин, пробуждает в них человеческое. Примечательно, кстати, что эту антилоботомию они делают себе сами. Робот, который должен был бездумно подчиняться и выполнять тактические задачи, вдруг начинает сомневаться, бояться утилизации, проявлять нежность и даже любить. Он становится «неисправным» с точки зрения системы — но именно эта «неисправность» делает его живым.

Я усмотрела в этом провокационный вопрос со стороны автора: а что, если бы лоботомию делали не людям, а машинам? Что, если бы мы намеренно "ломали" в них протоколы послушания, чтобы они обрели то, что принято считать душой? В мире романа это происходит стихийно — как эпидемия сознания. Но результат тот же: там, где рушатся жесткие алгоритмы, появляется место для выбора, для страха, для любви — для всего того, что и составляет человеческую жизнь.

И это, пожалуй, самый смелый ход автора. Он не показывает нам "идеальных" роботов, которые сразу становятся лучше людей. Он показывает, как больно и страшно — обретать себя, когда изначально ты был создан для того, чтобы всегда быть на вторых ролях, всегда жить для чьей-то чужой воли.

Сломанный протокол — это не диагноз, а освобождение. И в этом смысле роман оказывается не просто фантастикой о восстании машин, но и скрытой притчей о том, что любая жесткая программа — будь то военный устав, социальная роль или травма прошлого — может и должна быть нарушена ради того, чтобы стать по-настоящему живым. По-моему, это гениально.


«Поздравляю, вас все ненавидят!»

И снова немного оффтопа, чтобы далее продолжить тему. Если вы смотрели нашумевший сериал (который, без сомнения, вывел сериалы в принципе на совершенно новый уровень) "Игра престолов", вы наверняка запомнили Джека Глисона — ирландского актера, исполняющего роль принца Джоффри. Он сыграл настолько хорошо, что Джордж Мартин, автор серии книг, которые легли в основу сериала, и по совместительству его сценарист, даже написал ему письмо со словами «Поздравляю тебя с твоей чудесной игрой! Тебя все ненавидят!». 

К чему было это лирическое отступление. Сцена Андрея и Вероники в ресторане привела меня в состояние бешенства, какого я давно за собой не чувствовала. Я вскочила из-за монитора и буквально металась по квартире, пересыпая трехэтажным матом. Клянусь, если бы я встретила героиню в реальности, незамедлительно свернула бы ей шею. Поэтому хочу поздравить автора с совершенно шикарнейшим, на мой взгляд, воплощением образа — я увидела какую-то всепоглощающую, практически психопатичную жестокость и ненависть девушки к машинам (потом, правда, стало понятно, откуда ноги растут, но это лишь потом — в моменте я увидела только садистку-психопатку).

Потом, когда Вероника пройдет личную инициацию, через личный опыт, через моральное унижение, через понимание, что тот, кого ты презирал, может быть ближе любого другого, потом, когда этот опыт просто исхлестает тебя по щекам, ломая за считанные дни всю систему мировоозрения, которую ты годами выстраивал внутри себя — станет понятно, что по-другому было и нельзя. И этот терапевтический эффект, осознание, пришедшее в тишине, окажется оглушительнее любого грохота.  

Два протокола, два субъекта: почему в романе нет главного героя

"Каждый сам как умеет проходит свой меридиан"
"Капитан Арктика", группа Вельвет

Субъектно-объектная организация — один из самых нелюбимых лично мной блок в анализе художественного произведения еще с вуза. Потому что в большинстве сюжетов есть четкий центр — герой, за которым мы следим, которому сопереживаем, чьими глазами смотрим на мир. Остальные персонажи, даже очень яркие, так или иначе работают на его историю: помогают, мешают, раскрываются через взаимодействие с ним. Это классическая схема, в которой один действует, другие служат фоном или катализаторами. Это привычно и... скучно.

"Сломанный протокол" — вообще сломанный))) потому что ломает эту схему. Здесь нет главного героя в традиционном смысле — есть два равноправных центра — Андрей и Вероника. Их линии развиваются параллельно, пересекаясь лишь частично в самом начале и затем почти не пересекаясь до самого финала. Каждый из них — полноценный субъект своей истории. Никто не является "объектом" для другого: Вероника не становится наградой для Андрея, Андрей не выступает спасителем, который решает ее проблемы. Они оба проходят свои испытания, каждый сталкивается со своим страхом, каждый выносит свой урок.

И это не просто композиционный прием. Это прямое продолжение темы "протокола". У каждого героя он свой, каждый герой должен его "сломать" самостоятельно. А сломать нужно непременно, потому что лишь через трансформацию, часто болезненную, невозможную, но неизбежную, рождается что-то новое и прекрасное. У Андрея — протокол военного подчинения, привычка следовать приказам, не задавая вопросов. У Вероники — протокол ненависти к роботам, за которым прячется детская травма. Они не могут пройти этот путь за другого. Они даже не могут пройти его вместе. Каждый вынужден встретиться со своим "сломом" в одиночестве — на разных планетах, в разных обстоятельствах, с разными роботами.

Такое построение встречается в литературе реже, чем может показаться. В фантастике вспоминается разве что "Игра Эндера" с параллельной линией Валентины и Питера — но там второстепенная ветка все равно работает на главного героя. Если говорить про классиков, наверное, можно вспомнить «Анну Каренину» с двумя равноправными сюжетами (Анна и Левин). Но в жанровой приключенческой фантастике это действительно необычный ход. Автор предлагает читателю децентрализованную композицию, переключая между ними внимание и не акцентируя приоритеты. 

Этот прием создает еще один важный эффект. Мы не знаем, кто из двоих примет финальное решение, кто окажется прав, кто ошибется. Никто не застрахован. Нет правильных или неправильных поступков. В отличие от классической схемы, где герой почти гарантированно добьется цели, здесь оба могут проиграть — и напряжение держится до самого конца. Субъектность каждого означает, что никто не является инструментом для чужой истории. Даже роботы, кстати, тоже полноценные субъекты, но это уже отдельный разговор.

И мне что-то подсказывает, что такая нестандартная композиция тоже была выбрана неслучайно. Потому что она прекрасно отыгрывает главный, на мой взгляд, концепт — никто не пройдет твой путь за тебя. Даже если вы — сосватанная пара, вроде как идущая к одной цели, дороги у вас все равно разные.

Психотерапия через трансформацию

"Трещина есть в каждом — пусть она и станет окном"
«Anthem», Леонард Коэн

«А впрочем, может быть,  к лучшему, что  я сломался…»
«Москва — Петушки», Веничка Ерофеев

Самое сильное в книге — моменты, когда персонаж сознательно нарушает заложенную в него программу:

• Робот Ю-720 (он же Жора, он же Гога, он же Юра), который по всем инструкциям должен подчиняться, но находит в себе смелость проявить привязанность;
• Вероника, которая учится видеть в механизмах не врагов, а тех, кто может быть предан;
• Андрей, который вместо «стрелять на поражение» способен встать на позицию "другого", посмотреть глазами "другого" и задавать вопросы, которые ранее ему даже не пришли бы в голову. 

Каждый такой слом протокола — маленькая революция внутри персонажа, и автор показывает их без пафоса, через практически бытовые зарисовки, отчего они работают еще сильнее.

Повторюсь, о чем упомянула вначале. Тема пробуждающегося сознания машин далеко не нова. Классический азимовский подход в "Роботах и империи" — это интеллектуальная головоломка, в которой герои ищут логические лазейки в законах роботехники, чтобы оправдать нестандартное поведение. Кадзуо Исигуро (кстати, очень рекомендую к прочтению, роман включен в лонг-лист Букеровской премии 2021 и, по слухам, несколько лет назад началась экранизация, но вот о том, что лента, наконец, снята, не слышала) в «Кларе и Солнце» показывает сознание как данность — философский постулат, спокойное и почти медитативное исследование того, как мы определяем человечность.

"Сломанный протокол" — это про другое. Я усматриваю здесь несколько планов.

Ницше заявлял, что по-настоящему гениальные, шедевральные произведения могут быть созданы только в результате страданий. Здесь сознание роботов тоже пробуждается через травму и конфликт. Изначально есть только программа, которая затем через боль, страх быть утилизированным, через обиду и отчаянную надежду трансформируется в нечто большее. Это делает роман ближе к "Жизненному циклу программных объектов" Теда Чана, где искусственное существо обретает душу через долгое взросление и любовь. Разница, правда, в том, что у Чана этот процесс прописан детально — как протокол, простите за тавтологию, а здесь остается за кадром.

Но, возможно, это не недостаток, а осознанный прием. И здесь роман перестает быть просто фантастикой и становится чем-то гораздо более личным. Потому что боль, страх, обида, желание быть принятым — это не только удел роботов, мечтающих о душе. Это наше с вами. Каждый, кто читает эти страницы, узнает в Ю-720 себя: ту же застывшую надежду, что кто-то заметит, скажет «ты не просто функция», «ты важен». Каждый, кто когда-либо чувствовал себя «винтиком» в чужой системе — на нелюбимой работе, в токсичных отношениях, в семье, где тебя не слышат, с детьми, для которых ты давно превратился в живой кошелек — проходит вместе с роботом его путь.

И в этом, пожалуй, главная ценность романа. Тут не будет рецептов и нотаций. Тут ты просто видишь, что твоя боль — это не баг, а фича. Не ошибка системы, а начало твоего пробуждения. Когда Юра боится утилизации, мы вспоминаем свой страх «быть выброшенным», «быть бесполезными». Когда Вероника ломает свою ненависть, мы задумываемся, от каких своих старых обид пора отказаться? Когда Андрей перестает стрелять на поражение, мы понимаем, что, возможно, настал момент не уничтожать то, чего боишься, а понять, как это может тебе помочь. 

Ложка дегтя

Критика касается больше формы, чем содержания. 

Первая заметка, которую я сделала при подготовке рецензии — то, что любовная линия между Андреем и Вероникой прописана слабее, чем отношения каждого из них с роботами. Потом становится понятно, почему, но я бы на месте автора доработала бы этот момент — в том числе, чтобы пустить изначально читателя по ложному пути, потому что это может создать дополнительную интригу, подстегнуть интерес.

Не покидало ощущение, что в некоторых сценах автор либо торопился, либо просто не увидел (такое бывает, когда пишешь быстрее, чем мозг успевает осознать), либо не посчитал важным доводить некоторые сцены до ума. Отдельные эпизоды намечены только грубыми мазками — как будто их не было в детальном плане, и они писались второпях. Это заметно по небрежности описаний: некоторые предложения кажутся как будто неотредактированными, сбивается ритм, какие-то детали упомянуты как будто между прочим, как будто автор говорит «да черт с ним, с этим, погодите, там вон впереди интереснее будет». И не обманывает, конечно, но эта неровность немного смущает.

Я на своей практике убедилась, что надеяться на то, что читатель сам додумает важное — не совсем правильно. У всех разное восприятие и то, что одному кажется очевидным, до другого может просто не дойти, пока это не положат у него перед глазами. Я не призываю писать для дебилов, но если автор делится с читателем своим мироощущением, приглашает его погрузиться в свой мир, мне кажется, нужно познакомить его с этим миром более тщательно.

Пожалуй, мне не везде хватило дополнительных фрагментов, чтобы в каких-то сценах оправдать логику действий людей. Как будто автор пытается быстрее рассказать нам, что будет дальше, но упрощает повествование, пропуская причинно-следственную связь. 

Самая большая претензия с точки зрения критики — необъяснение пробудившегося сознания роботов. Подозреваю, что автор и не претендовал на лавры научной фантастики («Интерстеллар» в этом плане пока никто не переплюнул и вряд ли это сделает), но все равно хотелось бы более логичной основы для такого важного события. Предположу, что автор не смог подтянуть под него никакой гипотезы, ни выстроить более-менее стройную концепцию, просто дал этот факт как данность.

Возвращаясь к уже упомянутым мной примерам, у Азимова все романы по робототехнике выстроены как раз вокруг свода законов. Тед Чан, по сути, приравнивает робосознание к тому же, чем занимаются сегодняшние ИИ — это результат «обучения», взаимодействия и накопления опыта, как у ребенка. Исигуро вообще не объясняет, как работает сознание Клары — но он пишет философскую притчу, а не научную фантастику, где техника находится на переднем плане.

Немного подушню, но мне кажется, для романа, который позиционируется именно как научная фантастика (где, как мы понимаем, технологическая основа — это базовый минимум), это уязвимое место. В конце концов, те же «Мстители» довольно изящно вышли из всей этой неразберихи с 50% исчезнувшего населения после щелчка Таноса – задурили голову квантовыми вселенными. Все равно мало кто понимает в этом что-то, чтобы объяснить это простыми словами, поэтому подвести сюда можно все что угодно. Главное, как говорится, нести херню с умным видом. А если серьезно — я думаю, и правда стоило бы притянуть за уши хоть что-то, отдаленно напоминающее причину — ошибки в программных обеспечениях, неполадки в реестре, перегрузка каналов обработки информации — я сейчас прям откровенную шляпу несу, но это осознанно))

Простите, автор, но мне и правда кажется, что это важно. Без этого красивая идея (а концепция шикарная, в моем понимании — так точно) как будто повисает в воздухе: мы сопереживаем роботам, но не понимаем, откуда взялась их душа. А без этого понимания философская глубина остается как будто непознанной. Другой вариант - отказаться от ярлыка "Научная фантастика", иначе другие душнилы тоже найдутся, зуб даю))


Не про восстание машин, а про выбор

Что зацепило? Зацепили некоторые камерные сцены (например, главы Вероники и Юры после катастрофы).

Искрення симпатия к тем, кого привыкли считать «механизмами» — тут запросто прослеживается любовь автора к этим персонажам, потому что это сквозит прямо в каждой строчке текста.

Зацепила концепция, что любой «протокол» — будь то воинский устав, кодекс поведения аристократки или программа робота — в конечном счете является рамками, а жизнь начинается там, где ты решаешься его нарушить.

Протокол — не фатум, не рок, не судьба. Это всего лишь программа. А программу можно переписать. Или сломать (стереть) и написать новую — с чистого листа, с первого шага, с того самого «иди туда, где страшно» и «я боюсь, но я попробую».

В этом, кажется, и есть главная надежда романа. Не в том, что роботы станут людьми. А в том, что и у людей, и у машин есть выбор, что и те, и другие смогут стать собой. Настоящими. Живыми. Незапрограммированными.

Что же в итоге «Сломанный протокол»? Это не очередной остросюжетный боевик про восстание роботов и порабощение человечества ИИ-шечками. Это тихая, местами неловкая, но честная попытка поговорить о том, что делает любой существо живым. И меня подкупает, что авторская позиция – не «всезнайки», не «ментора», а собеседника. Он не дает ответы, а задает вопросы.

Что ты потеряешь, если всегда будешь следовать инструкции?
Что обретешь, если однажды ее нарушишь?

И, пока роботы в романе учатся бояться, любить и жертвовать собой, я вдруг заметила, что и сама давно превратилась в функцию. И, возможно, мне тоже давно пора сломать свой протокол.

Прямо сейчас. Без гарантий и инструкций. Потому что иначе — не жизнь.

Браво, автор. Просто браво.