Рецензия на повесть «Плачущая куколка Петера Рабе»

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья.

Я верю не в непобедимость зла,

А только в неизбежность пораженья.

Георгий Иванов.

Ну что ж.

Кто ищет, тот всегда найдет, не так ли?

Я жаловалась на слишком добрую для меня сказку в прошлый раз. Так посмотрите, что я нашла теперь посреди обломков и пепла. Никаких пряников, никаких чтений у камина. Может, разве, проклятое вино прямиком с Броккена и кусок засохшего апфелькухена с той кухни, о которой не стоит говорить вслух. Всё это пробуждает аппетит, не так ли?

Будем, однако, аккуратны. Наденем перчатки прежде, чем браться за эту книгу. Черт его знает, в чем можно измазаться, касаясь таких вещей. Чем надышаться. Некоторые вещи нужно аккуратно дозировать, чтобы лекарство не обернулось ядом. Нам ли не знать, доктор. 

Наденем перчатки – и посмотрим же на сказку о грехе и спасении маленького Петера Рабе. 

Петер приходит к нам с совершенно обычным багажом. У него есть непоседливый характер, типичный для всякого живого мальчишки, есть школа и семья, которая пытается его смирить, и своя маленькая птичка - сестрёнка Лизхен. Которая, если сравнивать с предыдущей книгой, становится и сильфидой, и тем жаворонком, что должен умереть. Вот, в чем прелесть погружения в нарратив, да, доктор? Начинаешь постепенно понимать его прежде, чем он раскроет сам себя. А не этого ли все мы, отягощенные чуть более сложной формой жизни и мышления, хотим... 

Итак, наш Петер – проказливый и очень любящий мальчик. Любящий к тому же с фантазией, а не по привычным шаблонам: он искренне хочет радовать и удивлять свою птичку. И, надо признать, ему это удается: в поисках чего-то эдакого он находит куколку, свёрнутую из больничной марли. Удивительно, что не из розовых бинтов и... а, впрочем, не будем. 

Куколка из марли... Я видела мнения других коллег касательно этого образа. Скажем прямо, я не согласна с ними. По мне, это - овеществленная боль. Как раненную конечность оборачивают в бинты, так и душевную боль, унижение, обиду, произрастающие из невозможности удовлетворить естественное желание жить не хуже других и радовать любимое существо, обернули в марлю. Обернули, бросили и постарались забыть. Петер так не смог. Как хороший мальчик пройдет мимо плачущей девочки? И, если позволить себе немного фантазии, не плакала ли ночами и его сестричка от простых платьиц и затертых игрушек? Не хотела ли порою чего-то кроме картошки и хлеба, пусть даже молча, без жалоб?

Так как же не помочь? Как пройти мимо плачущей девочки, которой очень, очень надо быть спасенной? О, вечная damsel in distress, о, коварство - имя твое!.. И ведь всегда срабатывает... Расскажи, что никто не понимает его так, как ты. Обещай, что только ты его никогда не оставишь. Позволь курить в гостиной и зови гением... А, это уже другая сказка, простите. Но исход будет тот же: мальчик обязательно поверит. Такие уж у них заводские настройки, различающиеся только в мелочах. 

Петер тоже верит. Его отец неплохо этому способствует: вместо расспросов и разговоров, он награждает его оплеухой и гонит из дома. А ведь, казалось бы, кто подростком не болтал лишнего? Кто не увлекался идеями, которые лечатся только терпением и любовью? Полюби меня чумазым, а чистым всякая возьмёт (с). 

Мальчик уходит - и сразу в кровь и грязь, к мяснику в помощники. Поближе к куколке, подальше от любимых. Особенно, от Лизбет, которая больше всех угрожает его одержимости. Он сам отталкивает и бьёт её, когда сестрёнка пытается лишить его куклы - и сам приходит в ужас от содеянного и бежит прочь.

Прочь, в красивый, чудесный город, где сам доктор Зима спрятал бомбу под ратушей. А, может быть, просто, внезапно влюбленный, оставил там в залог своё сердце - кто знает? Пока оно лежит покойно, город в безопасности. И если даже доктор там немного подтаял и ожил, неужто Петеру не исцелиться? Как ни странно, нет. Наш Петер вместо исцеления находит усугубление - стаю таких же раненых волчат, которые сами себе охотники. Бессмертных солдат с масками вместо лиц. 

Это хорошая история. Сними маску - и можно увидеть, что ты ничем не отличаешься от других. Но как же тогда быть с плачущей в груди куклой?.. Ей ведь больно, она ведь так давно с тобой... Как предать ту, что делает тебя особенным, милый? Никто не бросает таких девочек в одиночестве.

И тут я должна сделать реверанс сама себе. Если помните, я писала вам в прошлый раз: слишком добрая история. Вот если бы папочка, да на трон... Здесь мы видим папочку во всей его красе. Что там кайзер, когда есть прекрасный Das Ende. Мне хочется здесь сделать отступление к уже читанной нами истории о "писающем мальчике" и его чудовище. Децембр несёт на своих плечах создателя, а тот и рад бы остановить то, что привел в этот мир, но как?.. Сила, однажды пробужденная, может и не желать контроля. Она может перерасти своего творца. 

(И всё же желать принятия?.. бедные дети без отцов, бедные отцы, что забыли детей своих...)

Что бы ни стояло за кайзером, однажды оно коснулось того, кто стоит за Дикой охотой. И он улыбнулся - редкой улыбкой Эрнста, ледяными глазами Кальта, едкой усмешкой Зимы - и ответил, открыв свою коробку чудес. А на чудеса слетелись те, кого мучили голод, горечь, обида, одиночество и тоска. Слетелись, спелись, взвились, затанцевали в метели и пошли по миру Дикой, вечно голодной охотой, оставляя за собой пепел и тлен. Которые, к слову сказать, удивительно хорошо удобряют землю. В конце концов, у медали всегда две стороны. 

И у наших охотников - тоже. Удивительно, какие они все милые, в общем-то, мальчики. Один мечтает летать, называя это мерзостью, другой разделяет боль и радость товарища и злится за это сам на себя. А третий, наш Петер, находит всё же сестричку Лизбет - и Лизбет находит и называет его: "братец". Не подлец или лжец - братец. 

И просыпается Петер и бежит прочь от волков, унося на груди свою птичку. А когда охота его настигает, когда ранят маленькую Лизбет, он решается на страшное. Решается разодрать на куски свою боль, свою одинокую гордость, решается сорвать бинты со своей самой страшной раны, чтобы наконец перетянуть чужую, пока милый Франц снова беседует с Vati, которого, кажется, отвлекли. То ли от висения на древе познания, то ли от постельных игр со смертью - Vati не отчитывается. Это обязанность вечного капитана, которому, конечно, дадут теперь и его оплеуху. А мальчик-то сам по себе хороший, просто ещё молодой. И как-то отчаянно недолюбленный... Да, впрочем, об этом мы ещё, кажется, будем много говорить позже. 

А сейчас посмотрим, как взмывает Петер над полем брани, над братской могилой, над сожжённой деревней. И как прощают ему это те, кто не взлетит сам. Потому что, кажется, ни одна Лизхен на свете их не дождалась. А открыться и поверить самому - может быть слишком страшно, слишком рисковано и голодно. Обнажение — это вообще страшно, особенно, если тебя за это уже били по лицу, и не раз. 

Так что скажем спасибо всякой Лизхен, и всякой Марихен, что не перестает ждать. И обнимаем всякого Петера и Франца, что ещё не ушли в метель. Может быть, тогда доктор Зима улыбнётся и нашему городу. И кто-то ещё сможет спать спокойно. 

А теперь... Теперь мы сделаем перерыв. Потому что по всему получается, что здесь мы с вами закончили, доктор. Выпьем чаю, отвлечемся немного. И будем идти дальше - по возможности, без страха.