Рецензия на роман «Октопус»
Есть тексты, которые делают ровно то, что обещают названием — и ничуть не меньше. «Октопус» начинается с обескураживающей эпиграммной фразы о том, что мы убиваем любимое, желая его сохранить, и уже в этой первой странице автор обнаруживает главный свой козырь: умение говорить о большом через предельно конкретное. Засушенная фиалка, первая улыбка ребёнка — пара образов, и вы уже внутри.
Подводная сцена в заливе Аляска написана с редкой профессиональной достоверностью. Тримикс, декомпрессионные остановки, наручный компьютер как «царь и бог подводника», баланс давления в поясе с катетером — это не декорация, это инфраструктура повествования, которая работает. Читатель, далёкий от технического дайвинга, не чувствует себя обманутым, а посвящённый — не морщится от ошибок. Это дорогого стоит.
Особо следует отметить, что автор не злоупотребляет этими деталями. Они появляются ровно тогда, когда нагнетают тревогу: «В пони-баллоне транспортная смесь, нитрокс — азот плюс кислород. Хватит минут на пятнадцать при экономии». Проза техническая — и при этом тревожная, что сочетается крайне редко.
Центральный художественный ход романа — цивилизация головоногих моллюсков — мог бы легко обрушиться в наивный фантастический памфлет. Автор его удерживает изящно: октопусы у Колотилиной не люди в масках, они думают иначе, измеряют время переходами кальмаров, передают знание через биологических паразитов-переводчиков — «ниетт», выращивают медуз как биореакторы и держат гигантских архитеутисов в роли транспортных судов. Всё это сделано без чертежей и лекций, проброшено в диалоге, в жесте, в цветовой вспышке кожи.
Фьют Найирел ор Мэюна Равелли, «Луч Познания города Шелест», — один из самых обаятельных персонажей отечественной фантастики последних лет. Его интонация — любопытство пополам с меланхолией учёного, который слишком много раз хоронил учеников — передана через щелчки и цветовые волны так органично, что к четвёртой главе перестаёшь замечать приём и просто слышишь голос.
Рина и Хонер — пара, собранная по всем законам жанра: она — мозг и воля, он — скепсис и старый сленг. Это могло бы быть банальным. Не стало, потому что автор отказался от гладкости: Хонер ноет, огрызается и при этом остаётся абсолютно живым. «Ты меня трясёшь. Лучше б не будила» — ни одного лишнего слова, и перед нами уже не функция, а человек.
Рина же интересна именно своей противоречивостью: биолог, которая, любуясь разумным осьминогом, думает о том, сколько формалина уйдёт на препарат. Автор не осуждает — просто фиксирует с холодной точностью. Это честно.
Текст умеет иронизировать над собой без самоуничижения. Диалог о том, кому идти за кофе — пока один из двоих практически обречён остаться умирать — написан с интонацией студенческой перепалки, и это не снижает трагизма, а парадоксально его усиливает. Хонер с его «ништяк» и «капец» на глубине восьмидесяти метров — не разрушение атмосферы, а её неожиданное уплотнение.
Нелинейная структура повествования (прыжки «за 12 дней до» и «11 дней спустя») в начале чуть избыточно афиширует собственный механизм. Впрочем, к середине текста этот приём перестаёт ощущаться приёмом и начинает работать как нужно — создавая то самое ощущение засушенной фиалки, о которой говорится в первом абзаце: что-то важное происходит сейчас, пока мы смотрим в другую сторону.
«Октопус» — это роман о том, что разум не монополия одного вида, что контакт возможен только через отказ от агрессии, и что самые значительные открытия совершаются людьми, которые в этот момент просто пытаются выжить. Написано умно, плотно и с настоящей любовью к своему материалу — что в случае осьминогов особенно заметно.
Мне, как автору «Правил подводной охоты», мир очень близок, как и сам жанр подводных приключений, в котором написаны такие великолепные тексты, как «Вечный ветер» Сергея Жемайтиса, или «Нептунова арфа» Андрея Балабухи, или часть «Дома скитальцев» А. Мирера, где идет подводная охота на гигантского жука. Октавия Колотилина безусловный продолжатель традиции, частью которой являются великие писатели, ну и я сам сбоку тоже стоял.