Рецензия на роман «Страна теней»

*Я не уверена, что этому произведению нужна дополнительная рецензия, учитывая, что всё возможное уже сказано. Ну я всё-таки вставлю свои пять копеек. Рецензией это назвать трудно, скорее очень развёрнутый комментарий. И картинки для тех, кто дочитает до конца. 

(｡•̀‿-)✧

Перед тем как приступить к прочтению «Страны теней», я просмотрела некоторые рецензии и часть комментариев к роману, и ожидала, что меня запрут с горем на сотню страниц. Не заперли. В книге есть подробности абортов, гинекологических процедур, женских страданий, но у меня они не вызвали реакцию «ужас-ужас» — потому что в моём детстве женщины вокруг использовали такие подробности как способ подняться в женской иерархии домохозяек. Для меня это было просто фоном всё детство.

И когда автор разворачивает женскую физиологию, я вижу не «смотрите, какой ужас я расскажу», а драматургию: он анализирует, даёт завершение каждой истории, выводит мораль. В книге есть целостная картина с контекстом. Но многие читатели не могут продраться сквозь шок от подробностей и этого целого не замечают. Для меня шок без анализа — это участие в той же иерархии страдания, которую я в детстве наблюдала на кухнях. Я в эту игру не играю и не буду мерить книгу тем, насколько я ужаснулась или посочувствовала.

В книгу заложены библейские и мифологические смыслы, я их вижу, но скажу о них позже, в разделе о достоинствах и недостатках. А сейчас я хочу посмотреть на роман с точки зрения психологии (упомянуто в тэгах к книге) и отношений Семёна и Веры, только то, что я вижу в их травмах, молчании и попытках быть рядом.

Абортарий

Россия, середина девяностых. Семён Угарин по образованию и призванию акушер-гинеколог, но работает в абортарии, где его работа день за днём сводится к прерыванию беременностей. Он человек, который по природе должен помогать детям появляться на свет, но вместо этого вынужден делать аборты. Постепенно его истощает работа с чужой болью, смертью и чужим выбором. Я вижу в этом не просто профессиональное выгорание. Семён получает моральную травму: он выполняет обязанность, нормальную для его профессиональной роли, но противоестественную для него как человека. Со временем рушится его представление о себе как о хорошем человеке. Это не похоже на посттравматическое расстройство после аварии или нападения. Там травма приходит от случившегося, здесь она идёт от совершённого. И Семён оказывается внутренне разорван: с одной стороны, «я выполнял приказ, значит, не виноват», с другой стороны, «я своими руками сделал это, значит, я чудовище».

К тому же акушеры в абортариях, как и персонал моргов, получают вторичную травматизацию. Невозможность абстрагироваться от чужой смерти постепенно истощает механизмы эмпатии, приводит к омертвению чувств и неожиданным прорывам тоски. Главный триггер здесь не страх за свою жизнь, а стыд и отвращение к себе как к инструменту смерти. Когда приказ или норма повторяются сотни раз, психика не может вытеснить опыт. С моей точки зрения, это не слабость, а нормальная реакция на ненормальные обстоятельства, где выживание психики требует отрицания собственной человечности.

Семён этого не осознаёт. Он просто садится на кухне своей квартиры с отцом, хотя отца давно нет в живых. Они выпивают, разговаривают. И эти разговоры не безумие, а защитный механизм. Поскольку живые люди не способны выслушать его исповедь без осуждения или безразличия, психика воскрешает единственного безопасного свидетеля. Алкоголь в этой паре служит ключом, отключающим внутреннего цензора: под его действием Семён может произнести вслух то, что иначе разорвало бы его изнутри. Это означает, что обычные стратегии совладания провалились, а живой поддержки больше нет.

 Отец-галлюцинация — это, конечно, удобно. Не курит в квартире, не просит денег и всегда готов выслушать. Лучше любого живого родственника.

Однажды Семён заходит в палату к пяти женщинам, которых персонал абортария между собой намеренно обезличивает, называя «субстратами». Он проговаривает вслух свои тяжёлые мысли, которые копились годами: о природе их выбора, о своей роли, о смерти. Женщины не реагируют, ничего не говорят. Но Семён выходит из палаты облегчённым.

Я читаю это как не коммуникацию с ними, а экстернализацию, то есть вынесение внутреннего конфликта вовне. Когда Семён говорит, он перестаёт быть единственным контейнером для чужой боли и смерти, он возвращает часть ответственности реальным женщинам. Облегчение возникает не из диалога, а из разрыва молчаливого соучастия, потому что до этого момента Семён нёс весь ужас в одиночку. Молчание женщин это защитное оцепенение и диссоциацию: они не могут ответить, иначе рухнет их собственное решение. Это не согласие с ним, а психологическая броня.

Позже одна из женщин отказывается от аборта. Семён впервые видит живой выбор против аборта, сделанный не им. До этого он был единственным, кто чувствует боль в этой системе. Я вижу в этом снятие монополии на страдание: оказывается, он не один видит здесь ужас, и можно поступить иначе.

Ыш

Семён покупает щенка — живое существо, которое будет расти, требовать заботы и реагировать на хозяина. Для человека, чувствующего себя уязвимым, это даёт иллюзию контроля и безопасный объект привязанности, который не ответит отказом. Он не называет щенка Шариком или Дружком — такие имена обещают лёгкость и счастье, а он в них не верит и не может притворяться. Он настолько выжжен, что даже эту связь не может оформить как радость. Это имя становится маркером: Семён даже в любви остаётся человеком, который ждёт потерю, а не подарок. 

Назвать пса Ыш? Это как назвать ребёнка «Ну, бля». Любовь есть, а перспективы на будущее — ноль.

Вера

Вместе со щенком в жизни Семёна появляется Вера. Они встретились, когда он покупал щенка. Они влюбляются, женятся, живут вместе. И этот период настолько нормален, насколько это возможно для пары, где муж каждый день сталкивается с чужими телами, кровью и чужими решениями. Кажется, они принимают друг друга. Но Вера не знает, кем на самом деле был Семён в абортарии. Когда он попытался рассказать, она дала понять, что для неё это ужасно и она не хочет это слышать. С этого момента между ними встаёт стена.

В её голове его работа предстаёт чем-то грязно-сексуальным. Он каждый день трогает голых женщин, видит их тела. Её ревность на самом деле пытается спросить: ты видел сотню женщин, почему я должна быть особенной? Здесь скрыт экзистенциальный страх обесценивания, а не мелкая ревность. Вера боится, что для него она не личность, а ещё одно тело, проходящее через его руки. Её женская самооценка рушится от мысли: я ничем не лучше тех сотен, которых он видел. Но она не может сказать это прямо, слишком стыдно и страшно услышать подтверждение. Вместо этого она устраивает сцены ревности.

Семён, человек с выжженным эмоциональным ресурсом, не умеет читать подтексты. Он видит только внешний слой, обвинения, упрёки, слёзы. Он не догадывается, что за ними стоит просьба "пожалуйста, докажи, что я для тебя существую". Он молчит не потому, что не любит, а потому что не понимает, чего от него хотят, а объяснять ему некому и некогда. Вся душевная энергия ушла на выживание в абортарии, и на расшифровку женских страхов её уже не осталось. Он однажды попытался рассказать правду и получил удар. Повторять нет сил.

Вера не понимает, что для него те женщины не были сексуальными объектами. Они были пациентами, через которых проходил его профессиональный долг, часто мучительный и отвратительный для него самого. Но она отказывается это услышать. Теперь они живут с этим несовпадением. Она мучается от ревности из-за того, чего нет, а он молча уходит в себя.

А потом Семён узнаёт, что Вера сделала аборт. Тайно, не сказала ему, не обсуждала. Когда у него появились подозрения, он не подошёл к ней с вопросом «любимая, давай поговорим», а просто проверил ее по базе данных больниц. Романтично правда? И это момент истины. Она не сказала ему о своей беременности. Он не спросил её прямо, а полез в чужие записи. Если самый интимный, самый болезненный выбор своей жизни она сделала одна и не проронила ни слова, а он вместо разговора пошёл проверять её, значит, между ними нет настоящего контакта. Потому что близкие люди такие вещи обсуждают. А они оба этого не делают.

Что касается Веры, её мотивы глубже, чем просто недоверие. Она молчит не только из страха осуждения, она стыдится и других аспектов. Ей кажется, что аборт это «грязные женские подробности», о которых не говорят с мужем. Она не хочет стать для него «субстратом», тем словом, которым в абортарии называют пациенток, превращая их в безликий материал. Она боится, что если Семён узнает, то увидит в ней не жену, а очередное тело, прошедшее через его руки. Ирония в том, что Семён бы так не поступил, но их эмоциональная глухота такова, что она не может ему довериться, а он не пытается до неё достучаться. 

Если бы Вера пришла на ту кухню моего детства, она бы не выиграла — там побеждала та, у кого больше подробностей, а у Веры молчание, с таким набором даже не пустили бы за стол.

Колодец

Семён не уходит и не кричит, потому что его психика защищается иначе. Он предлагает уехать в деревню, и они переезжают. Мужчина уходит из абортария, переводится в местную больницу в отделение консультации и гинекологии и берёт умеренные смены, чтобы проводить время с Верой. Вера увольняется из банка, ведь в деревне особо не поработаешь по специальности, и начинает заниматься хозяйством. Семён решает вырыть колодец во дворе. Ему проще копать, чем сказать женщине: «Почему ты мне не сказала?»

Там, на дне, он снова начинает разговаривать с умершим отцом. Старый защитный механизм, голос отца, превращается в новый, более тяжёлый. Из безопасного исповедника отец становится параноиком. Он показывает Семёну сцены измены, аргументируя это тем, что Вера хочет здорового ребёнка, тогда как Семён знает истинную причину аборта, а именно патологию плода. Это не бред, а травматическое умозаключение психики, у которой нет живого свидетеля. Семён больше не находится в остром посттравматическом состоянии, как раньше. Он меняет работу, переезжает и начинает рыть колодец. Это активное совладание, попытка восстановить способность влиять на жизнь. Колодец становится для него формой медитации и созидательным жестом. Он даёт дому и отношениям воду и жизнь, бессознательно повторяя жест акушера, помогающего появляться на свет. Но его выздоровление натыкается на тайну Веры. Именно эта несказанность становится триггером рецидива Семёна. 

Вера в этой части тоже меняется. Её ревность теперь выполняет двойную функцию. Это и попытка получить внимание мужа, который ушёл в молчание и в колодец, и защита от возможного отказа. Она не задаёт прямых вопросов и не спрашивает «Что с тобой?», потому что боится услышать ответ. Обвинение безопаснее, чем риск подтвердить свои худшие страхи, а именно что она для него ничего не значит. Поэтому она предпочитает оставаться в позиции обвиняющей, а не выясняющей. Вера видит только, что муж отдаляется, молчит и уходит в землю. Семён на дне колодца, она наверху. Они оба выбирают стратегии, которые гарантированно не приведут к решению. Семён мог бы сказать: «Я знаю про твой аборт». Вера могла бы спуститься в колодец и спросить: «Что с тобой?» Вместо этого он роет, а она на верху. Возникает травматическая синхрония, то есть совместный выбор безопасного тупика вместо рискованного контакта. Они уже достаточно восстановились, чтобы пытаться спасти брак, но выбрали ровно те действия, которые делают спасение невозможным.

Дальше Семён погружается в паранойю, его подозрения достигают пика, и он следит за женой. Он видит, как жена в свободное время гуляет по магазинам и разговаривает с продавцами консультантами так, словно подбирает вещи для своего ребёнка, которого нет, и приходит к выводу, что у неё проблемы с головой. Я больше склоняюсь к его версии про непрожитое горе после вынужденного аборта. Её походы по магазинам и разговоры с продавцами это не безумие. Это ритуал контакта с утраченным и единственный безопасный способ побыть мамой, которая выбирает.

Трагедия этой пары разворачивается в трёх ключевых несовпадениях. Во первых, они оба переживают одно событие, а именно аборт, но с разных сторон и не могут поделиться друг с другом. Во вторых, вместо диалога каждый видит в другом отражение своего худшего страха. Для Семёна это предательство и собственная неполноценность. Для Веры, оставшейся за кадром её молчания, это подтверждение того, что она стала «субстратом». В третьих, их психики синхронно выбирают избегание прямого контакта. Главное, что здесь происходит, это две травмы смотрят друг на друга и не узнают.

Контакт

Происходит инцидент с псом. Семён возвращается с ночного дежурства и узнаёт от Веры, что Ыш пропал, а ночью был слышен вой волков. Они ищут пса, но безрезультатно. Потом Семён спускается в колодец и там на дне получает от отца инструкцию, как найти Ыша. Выбравшись из колодца, он идёт в лес, как указал умерший отец, и находит раненого пса. Вместе с Верой они везут Ыша на машине до ближайшей ветеринарной клиники, и там его оперируют.

Ыш не просто собака. Как уже говорилось, Семён выбрал для щенка имя с судьбой. Это имя печать, и теперь эта судьба активирована. Ыш почти умирает, и через угрозу потери Семён и Вера впервые за долгое время действуют как единое целое. Они везут пса, оперируют, ждут.

Они возвращаются домой, и забота о Ыше их сближает. Наконец они могут обсудить хотя бы один момент, а именно ревность Веры. Семён говорит ей, что она жена, она другая и она для него самая самая. Вере это даёт немного успокоения. Когда Вера спрашивает, как он нашёл пса, Семён отвечает, что пошёл по той дороге, по которой Ыш часто убегал в лес. На самом деле он солгал. Семён выбрал ложь, потому что научен прошлым опытом. Правда, а именно голос отца и его внутренний мир, пугает Веру и отталкивает её. Они стали ближе в быту, но экзистенциальное одиночество каждого только уплотнилось. Она не знает, кто он на самом деле. Он не верит, что она это выдержит.

А на дне колодца появляется вода, и Семёну больше не нужно туда спускаться и рыть. Вода появляется после того, как Семён спас Ыша, совершил созидательный акт, и наконец сказал Вере вслух: «Ты не такая, ты моя, ты для меня самая». Вода это ресурс. Эмоциональный ресурс, который больше не надо добывать через страдание. Колодец выполнил свою функцию, теперь он даёт жизнь, а не забирает силы. И Семёну больше не нужно туда спускаться, потому что его психика нашла другой способ контакта с собой и с Верой. Вода в колодце означает окончание одного этапа. Исцеление началось? Не совсем. Но истощение кончилось, появился ресурс.

Финал, который я не принимаю (╬ Ò﹏Ó ) 

Сначала расскажу, как он устроен, а потом объясню, почему он меня разочаровал.

В финале Вера беременна, они вместе идут в женскую консультацию. На УЗИ девушка-узист сообщает, что ребёнок мальчик и будет похож на папу, указывая на Семёна. Вера спрашивает про здоровье, давая понять что это самое главное для нее. Потом они идут в ресторан и случайно встречают женщину, одну из бывших пациенток Семёна. Когда-то он сообщил ей, что у неё не может быть детей из-за анализов её мужа: у того бесплодие, и Семён тогда посоветовал использовать донорскую сперму. Эта женщина оказывается бывшей сослуживицей Веры. За разговором она рассказывает последние новости: она развелась с мужем. Его фамилия Максюта, тот самый мужчина, с которым Семён видел Веру в интимной обстановке, когда параноил на дне колодца. По реакции Веры — она ничего не говорит, но её состояние описывается так, что сомнений не остаётся — Семён получает подтверждение: Вера изменяла ему с Максютой. И теперь она в шоке, потому что узнала, что Максюта бесплоден. 

Они возвращаются из ресторана домой, разводят во дворе костёр. Они счастливы. 

Конец.

Недостатки

Где катарсис?

Самое странное для меня в финале: Семён прощает Веру за измену, даже не поговорив с ней. Она не признаётся, не объясняет, не просит прощения — он сам в своей голове собирает улики, делает вывод и решает, что готов жить дальше. Это та же история, что с абортом: он узнаёт правду, молчит, сам с собой переваривает. Он понял, что она спала с бесплодным — и успокоился. Это самый странный фетиш, который я встречала в литературе. Выходит, весь роман о невозможности говорить — а в финале эту невозможность просто… узаконивают. Мол, ну и ладно, и так сойдёт. Для меня это не близость, это одиночество вдвоём, которое выдают за хеппи-энд. 

Смысл имён 

Имена в романе отсылают к библейским смыслам: Семён — «услышанный», Вера — вера. Я ждала, что это сработает как ключ. Но в финале Семён не слышит ни Бога, ни Веру, а его «услышанность» оборачивается разговором с галлюцинацией, которая больше выглядит как аллюзия на парадигмы прошлого. Вера оказывается не опорой и не спасением, а обычной изменщицей. Библейский подтекст имён рассыпался при столкновении с сюжетом.

Теперь о достоинствах

Медицинский процедурал

В кино это называют медицинским процедуралом — каждый эпизод строится вокруг профессионального кейса, а сквозной сюжет остаётся на втором плане. В этой книге ровно так же: каждый эпизод с пациентами раскрывает цельную историю с моралью. Это сильная сторона романа.

 Мифологическая дуга Семёна

Семён — проводник между живыми и мёртвыми, акушер, тот, кто помогает перейти черту в мир живых. В абортарии он вынужден делать обратное — это проклятие, нарушение его природы. Каждый медицинский эпизод становится маленькой моральной притчей. Искупление приходит через помощь пациентке: ей запрещено рожать из-за порока сердца, но Семён поддерживает её и помогает появиться на свет её малышу. Он возвращается к своей истинной функции, жертвуя собственным покоем. Мифологическая дуга закрыта: падший проводник восстановлен.

Финальная речь...

 ...для тех, кто случайно дочитал...

...эту рецензию почти наверняка прочитает только автор. Но я всё же допишу, не для того, чтобы поставить оценку в копилку достижений автора, и не для того, чтобы предостеречь нескольких незнакомцев. Это просто разговор человека, который очень внимательно прочитал чужую историю, с самим собой — и с вами, если вы всё ещё здесь.

Итак, книга закрыта. Осталось две вещи. Первое это честность о скуке.

Если бы я встретила автора живьём, моя первая фраза была бы такой. «Я восхищаюсь тем, как вы это сделали. Но мне было бесконечно скучно». И это не синоним «плохо». Это синоним «не моё». Книга написана серьёзно, медицинские детали точны, драматургия продуманная. И именно эта железобетонная плотность русского реализма высасывает из меня радость, как дементор. Это моя проблема, а не дефект текста. Здесь нет злости. Есть граница между «я понимаю, что это сильно» и «я не хочу туда возвращаться».

Второе это кому и зачем это читать.

Это не развлекательная проза. Здесь не будет лёгкости, юмора и привычных сюжетных горок. Это книга для любителей сложных конструкций с аллюзиями, метафорами и подводными смыслами. Но есть у неё и неожиданное прикладное значение. Я бы очень хотела, чтобы эту книгу прочитали мужчины, у которых женская физиология вызывает смутное абстрактное «как-то оно там само». Чтобы «гости из Краснодара» перестали быть для них тайной за семью печатями. Чтобы совместная жизнь с женщиной не превращалась в череду сюрпризов, которых можно было избежать. В этом смысле книга делает большое дело.

Прощание.

Я прощаюсь с этой книгой как с талантливым, очень серьёзным коллегой, с которым у нас не случилось химии. Я не буду её перечитывать, не подумайте она не плохая, просто мы из разных галактик. Но я буду советовать её своим друзьям, которые любят такой жанр. А некоторым ради прикола пусть пощекотают себе нервы ( ◣‿◢ ) .

Автор, если вы это читаете, я увидела каждую складку вашей работы. Я внимательно и вдумчиво прошла весь путь. И мои выводы это не приговор. Это просто география, одному нравится горное, другому морское. Я морская. А вам спасибо за горы ️️️