Рецензия на роман «Звенящая медь»
Об одиночестве можно рассказать весьма разными способами… Способы эти столь многочисленны, что не имеет особого смысла их сейчас перечислять, хотя бы даже для примера. Тем интереснее смотреть, как делает это автор книги «Звенящая медь».
Сразу недисциплинированно забегая вперед, скажу — это книга именно об одиночестве. Да, ждать иного от космической робинзонады было бы, наверное, довольно наивно со стороны читателя: 0)) Но даже композиционно с первых глав становится ясно, что тема одиночества будет здесь одной из основных (если не главных). Причем автор не идёт традиционными путями, протоптанными классиками жанра вроде Дефо сотоварищи, а дает экспозицию с изящным подвывертом: главный герой, хоть и застрял на острове, но не пребывает в изоляции, а наоборот — помещён в условия тесного плена. Остров вовсе не необитаем, он населён под завязку агрессивными полуразумными «аистами», и вокруг царит настолько жёсткая иерархия, что поначалу герою приходится туго. Только представьте себе, как ловко в романе представлен этот визуальный образ: теснейший птичий базар, выдранные перья и загаженные пометом голые камни, пернатые надсмотрщики, с поистине птичьей жестокостью раздающие удары клювами… и посреди всего этого полуголый человек с незаживающими язвами от этих клювов на плечах и спине — практически немой среди безмолвного и неумолчного «языка жестов», которым общаются здешние обитатели. Да, наш робинзон освоил пару речевых формул и даже приделал к своей шее что-то вроде клюва на длинной палке, чтоб сойти за своего, но добился лишь того, что «аисты» смотрят на него, как на придурка… и относятся вполне соответствующе.
Непременно нужно сказать несколько хороших слов еще об одном смысловом слое романа, а именно — о языке «аистов» (ачей, как эти обитатели островов названы, в романе). Их язык, состоящий из поз и отражений светового оперения — настолько сложен, что практически не оставляет чужаку шансов в полной мере его освоить, а значит стать «своим». Вот я, например, со своей антиполиглоссией погиб бы в схожих условиях в первый же день — как-нибудь не так сформулировав простейшую фразу… На счастье, главный герой оказывается талантливым малым и худо-бедно начинает изъясняться на местном пиджин… И, описывая этот язык, автор начинает с читателем увлекательную игру, предлагая примерить на себя роль билингвиста, этакого переводчика с ачьего на человеческий… Признаю, что нужно облагать немалой авторской смелостью, чтоб настолько всерьез взяться за тему инопланетного языка — тем более после того, как на этой теме потоптались мастодонты вроде Теда Чана. Но автору и тут удаётся не выглядеть бледно и сказать нечто такое, чего я еще не читал… по крайней мере в том виде, как это в романе представлено. Идея, достаточно полно в тексте романа обоснованная, вот в чем: сложность подобного визуального языка в совокупности со специфическими особенностями птичьего мозга привела к тому, что язык ачей системно лишен самой возможности сказать на нем ложь. И весьма круто наблюдать, как это фантастическое допущение сталкивается с нашей человеческой языковой реальностью, в которой столь же системно зашито совершенно противоположное свойство… ибо «мысль сие изреченная есть ложь».
Вообще, теологические цитаты, приведённые в тексте прямо или косвенно — довольно частые гости на страницах этого романа. И немудрено — ведь вся эта планета Парадиз есть не что иное, как карикатура на религиозную государственность, превращенная ЕГЦ (Единой Галактической Церковью) в прибыльный аттракцион, вовсю эксплуатирующий библейский миф и извлекающий «звонкие шекели» из ежедневных представлений «парящих ангелов», что, разумеется, не имеет никакого отношения к сути христианского учения. Это чудовищная двойственность, которую снова и снова подчеркивает автор, воспринимается не как критика догмы веры, а как критика людей, использующих институт веры для своих весьма и весьма неискренних целей. Именно поэтому в романе столько сцен посвящено внутрицеховой грызне, с помощью которой трудники, послушники и прочие святые люди пытаются завоевать себе место под солнцем. Под любыми солнцами… Увы, природа людей такова. И вся эта авторская боль неминуемо приводит меня‑читателя к одной простой мысли — баланс перекошен, и искренности отдельных представителей человечества явно не хватает, чтоб ощутимо нагружать эту чашу весов. И это снова возвращает меня к теме одиночества, разлитому по страницам романа…
Главный герой (Джеф) жил вполне обычную жизнь…, но жизнь эта — была ложью, была лишь видимостью благополучия. Джеф был одинок и тогда, окружённый людьми… и одинок сейчас, окруженный безжалостными пернатыми задирами. Да, вынужденная робинзонада на ачьем острове не продлилась для него слишком долго, но и возвращение к людям — лишь немного раздвинуло стены этой невидимой тюрьмы. Люди под прозрачными куполами местных за́мков, несмотря на декларируемую воцерковлённость — те же частички в извечном и непрекращающемся броуновском движении, где каждый лезет наверх, отталкиваясь друг от друга. Здесь Джефу не стоит ждать спасения…
А в чём же оно, спасение? Быть может — в искренности сказанных слов? Или, как в случаях с ачами — в искренности ударов или объятий, этого извечного танца плоти? В том, чтобы М и Ж, образуя пары, не руководствовались более ничем иным, кроме самых искренних чувств друг к другу? Чтобы дружба была вызвана симпатией, а не выгодой? В похождениях Джефа на страницах этого романа можно насчитать немало случаев и того, и другого… и книга не завершается безусловным хеппи-эндом. Но впереди открывается дорога, и намечаются некие… этические ориентиры — то, чего неискренний человек заведомо лишён. То, что новый лучший друг Джефа сам оказывается «фальшивкой» загадочных авиалов, химерой — не отменяет сказанного выше. Ибо человек — сам есть творение Божие, имитация по образу и подобию, и кому как не нам следует считаться с этим…
Хорошая книга!