Рецензия на роман «Цареградский оборотень»
Княжич-волкодлак во времена сновидений
Несмотря на популярный антураж «Руси изначальной» и магический фантдоп, это никакое не фэнтези. Скорее, магреализм в духе Павича или романа молодой российской писательницы Дарьи Тоцкой «Море Микоша». Хотя и фэнтези в таком стиле встречается, например, трилогия о короле Артуре Теренса Уайта или гротескное ироническое славянское фэнтези Михаила Успенского. Ещё роман напоминает философскую притчу с элементами альтистории, вроде «Шпиля» Голдинга.
А вот чем «Цареградский оборотень» совсем не является, так это историческим романом — несмотря на совершено определённые пространственно-временные локации: основное его действие происходит в 749 году с более ранними флешбэками, и в глубине земель, на которых позже возникнет государство Русь (во флешбэках читатель вместе с ГГ попадает и в великолепный Царьград). Тогда земли эти были заняты объединением северян (в романе — северцы). Этот народ или союз племён крайне прославлен и представляет собой интереснейшую научную проблему. Недаром ему посвящено немало художественных произведений, от романа советского писателя Дмитрия Мищенко «Северяне» до одноимённого фэнтези-цикла Анны Завгородней.
Но, повторюсь, лучше не искать в «Цареградском оборотне» достоверные подробности того времени: хотя автор, безусловно, знает этот исторический период, он слишком часто допускает нарочитые анахронизмы, явно свидетельствующие о том, что перед нами именно альтернативная история. Нет, готы в то время и в тех местах давно уже не жили, а половцев в Диком поле ещё не было. Василевс-узурпатор Анастасий умер вовсе не так, как описано в романе. Иконоборчество в Византии ко времени начала повествования не только не закончилось, но было в самом разгаре. Город Туров принадлежал не северянам, а дреговичам. И так далее.
Даже не слишком подкованный в истории читатель сразу поймёт, что эта пёстрая, насквозь пропитанная причудливой языческой магией картина к реальной истории отношения почти не имеет. Тут всё не просто. По небу летает небесная дева вила, которую персонажи романа отмечают, как привычную деталь пейзажа. Хазарский чёрный почтовый голубь имеет ястребиные когти, чешуйчатый клюв и смарагды вместо глаз. Радимичи ловят свои мысли сетями, а индийские купцы, чтобы не попадаться грабителям, роют кротовые ходы «от своих земель до самого Царьграда».
Мечи касогов «ползают ночью по кругу, как змеи, и жалят всех врагов, которые хотят подкрасться незаметно».
А «аварские щиты могли схватить вражеский меч зубами, аварские стрелы всегда попадали в сердце, потому что перед выстрелом стрелки на каждый наконечник осторожно надевали живое ястребиное око».
Таков мир героев романа, прежде всего главного — княжича Стимара из Турова рода. Его отец, северский князь-воевода Хорог, отправил своего третьего сына-последыша, не по годам умного и сообразительного, послом-заложником в Константинополь. Девять лет спустя Стимар возвращается в родные земли, но его соплеменников охватывает ужас: им кажется, что вместо княжича из страны ромеев возвратился страшный волкодлак.
Хоть ГГ и не волк-оборотень, страхи северцев имеют под собой основание. Хитрые ромеи не просто так забрали его: василевс велел подсадить в юного язычника некую тёмную сущность, которая побудила бы его в нужное время взять власть над северцами и править по указке Царьграда. Процесс был оформлен как крещение, которым, однако, он не являлся. Стимар ощущает в себе эту личность, которую называет Другой (возможно, тут отсылка к соответствующему концепту в философии), но принимает его за своё «ромейское я» — крещёного Стефана. Он не против своей начертанной василевсом цели, которой позже достигли Рюриковичи от Олега до Владимира: объединить восточнославянские племена под своей властью, уничтожить Хазарский каганат и основать единое государство с единой христианской верой. Однако и языческое начало в княжиче живёт и действует. Тем более, что и отец, когда отсылал его к ромеям, имел заднюю мысль: умный последыш должен был разобраться в устройстве их государства и сам стать василевсом. Идея наивная, но Стимар отнёсся к ней тоже весьма серьёзно.
Он изгнан от своего племени, но прозорливый волхв Богит велит ему избавиться от тёмного чужака, и Стимар бежит в глухую колдовскую чащу родных лесов в сопровождении побратима Броги. Фактически это путешествие в загробный мир, правда, во многих местах пересекающегося с нашим. На этом пути княжича-изгоя ждёт множество опасных приключений: радимичи захватят его, чтобы он женился на дочери их князя и влил свою силу в их племя; вятичи вознамерятся тоже поймать его и закопать в основании своего города, чтобы тот стал неприступен; имеют на него виды и хазары, а из-за моря следит за ним недремлющее око василевса. С помощью побратима и силы своего рода Ститмар избегнет всех опасностей, победит врагов, но потеряет отца, только что обретённую любовь и уступит княжение старшему брату, а сам скроется, и на родных землях его будут считать умершим. Путь его лежит в Византию, где он намерен освободиться от тьмы Другого, принять истинное крещение и обрести целостность.
Последний абзац романа символизирует духовное перерождение ГГ под вечным взором Бога:
«Когда корабль приблизился и затмил парусом Луну, северский княжич увидел, что на парусе киноварным рисунком просвечивает закрытый глаз Бога, а брошенная княжичу толстая веревка не отличалась цветом от пуповины, на конце которой он держался, когда первый раз в жизни его уносила вода».
Княжич Стимар, хоть его имя и не осталось в истории, занимает в ней своё место предвозвестника объединения Руси. Но с литературной точки зрения его эпопея не отличается от других подобных — пути юного героя по вехам его становления. И страдания юного Стимара, хоть и окрашенные сказочным мистицизмом, сближают его с такими же мятущимися героями мировой литературы.
Однако история ГГ далеко не исчерпывает содержание романа. Развитие сюжета постоянно прерывается флешбэками и из его прошлой жизни, и из прошлого русских племён, иногда баснословного. В этом роман по структуре походит если не на классическое обрамлённое повествование, то на произведения, вроде «Бравого солдата Швейка», в котором рассказываемые героями истории составляют чуть ли не половину текста. Большинство из них напоминают причудливые легенды, да многие в основе таковыми и являются. Читатель без труда узнает перепевы «Илиады» и «Одиссеи», библейских сюжетов о Каине и Авеле, или об Адаме и Еве и их грехопадении, или о продаже Исавом первородства.
С одной стороны, они стилизованы под древнейшие мифы, отличающиеся странным сюжетом и нелогичными на взгляд современного человека поступками героев — как рассказы коренных австралийцев о «временах сновидений»:
«…когда все Дикое Поле было обнесено тыном, а за тыном обитали Гоги и Магоги, распахивавшие Поле разом вдоль и поперек и засевавшие его по осени градом и лягушачьей икрой».
«…Тогда мертвые не отходили далеко от живых родичей, а селились по соседству, за Велесовой межой. Той межой лежал-стелился золотоглазый уж, не имевший ни начала, ни конца и потому закусивший зубами свой хвост ради того, чтобы хоть как-нибудь кончиться».
С другой стороны, это явно плоды фантазии современного автора, склонного к сюрреализму, часто ироническому и даже саркастичному. Те же страшные авары, оказывается, возникли из объедков подаваемых китайским императорам морепродуктов, которые и сыплются с небес после того, как северцы разбили аварское войско. А кони аваров обращаются в свитки с текстами на неведомом языке, за которые бродячий торговец-еврей сулит северцам любые деньги. Но те уже сожгли их, потому что им не на чем было жарить мясо. И кто съел это мясо, отныне только на том языке и говорил…
Не меньшую фантазию проявил автор в переделке гомеровского эпоса о Троянской войне — горячо рекомендую читателям этот отрывок:
«За морем есть царство-град, еще более богатое, чем его царство, уж такое богатое, что дочь царя польстилась на одно-единственное яблоко, подаренное ей всего лишь младшим из трех сыновей тамошнего царя. Польстилась на яблоко царская дочь и убежала с последышем за море».
Фантазия автора удивительна:
«Бродник носил очень древнюю скифскую кольчугу, которая отражала свет не снаружи, а изнутри. Видно, ту кольчугу подарил ему какой-то мертвый скиф, когда бродник перебил грабителей его кургана. Кольчуга давно бы рассыпалась, если бы за ней не ухаживали муравьи, поселившиеся в ней еще на кургане и оставшиеся с новым владельцем. Они жили в кольчуге и на груди, и на спине, держа в каждой ячейке по белому яичку».
А вот как — уже без иронии, торжественно и эпично, но столь же причудливо — нарисовано пришествие апостола Андрея на славянские земли:
«Над головой странника всегда стояла маленькая радуга, а его тень на пядь не касалась земли и оставалась ослепительно-белой как днем, так и ночью. На закате его тень сама собой рассекалась крестом, начетверо, указывая на все стороны света. Странник звал всех недужных наступать на свою чудесную тень, и те, кто осмеливался ступить на нее, выздоравливали в мгновение ока».
Хотя местами всё это приобретает почти болезненную вычурность, словно особенно изощрённая картина Сальвадора Дали:
«Дыхание у авар было красным, а у их кони скакали по земле не на копытах, а на волчьих лапах. Их мечи состояли из трех полос, сплетенных косою, и только одна из полос была железной, остальные же две полосы одноглазые аварские кузнецы выковывали целиком из ядовитых аспидов».
Хотя, наверное, так и должны были воспринимать сакральные вещи люди того времени. Во всяком случае, очевидно, что автор старается тщательно воссоздать психологию этих людей — а она очень и очень отличалась от нашей. В частности, заговоры и обереги для них были насущными бытовыми реалиями, а боги и злые духи — соседями. Можно сказать, что люди эти жили в мире магического реализма. И в романе это отражено весьма убедительно и наглядно, я бы даже сказал, плотски-физиологично. Например, буквально ощущаешь внутренний мир грубых и свирепых, жаждущих битвы средневековых воинов:
«Зиму белобородые чужаки пережидали на Большом Дыму, губя запасы медов наперегонки с северскими, а по первому теплу вместе с князем выходили за стены в дикий снег, долго и медленно шли, с хрустом проваливаясь по колени, и потом, бывало, от рассвета до заката стояли, глядя на юг, хищно выдыхали пар, весело и страшно улыбались князю».
Но те же побеждавшие угров и хазаров суровые мужи уже два столетия панически боятся огромного сома, якобы живущего в реке у их поселения:
«Пошел-двинулся по лесам, полям и водам сам собой один настоящий живой страх, показываясь то из леса оборотнем-волкодлаком, то из топи болотной нечистью, то пугая, а то, круто загустев, и унося пуганых с собою неизвестно куда».
Автор старается если не реконструировать, то показать истинное язычество, весомое и пугающее, хоть и сказочное, а не представления современных людей о нём. Вот, например, лес для древнего славянина это не просто лес, а некая сакральная область, мрачная и опасная, требующая соблюдения особых правил ради выживания:
«Здесь тишина не стелилась незримым туманом, как на лесных болотах, а лежала высоко наверху тяжелой кровлей — на древесных кронах».
«Неисчислимые лесные глаза мерцали везде, видели братьев отовсюду из тьмы, неслись вместе с ними то рядом, то поодаль, стремительно просачиваясь сквозь ветви и листву… Черные комья сов косо падали с вершин леса, и когтистые лоскутья летучих мышей со свистом проскальзывали мимо, цепляясь за волосы и царапая кожу на темени».
Даже впервые попав в грандиозный дворец ромейского василевса, маленький княжич и его воспринимает опасным и запутанным лесом, и старается жить в нём по своим лесным законам. Описание вхождения Стимара во дворец — одна из лучших сцен романа.
Да, сам стиль и метод мышления раннесредневековых славян тоже особлив и нимало не схож с нашим — хотя, думаю, и не хуже. Например, письменный текст, «строчки-нитки в ромейских книгах», для них тоже представляется некой магией:
«можно стало тянуть их от начала к концу, не торопясь вытягивая буквы и целые слова».
А вот лесные бесписьменные люди мыслят иначе:
«…Его мысли наконец слетелись птицами, как бывало тогда у всех славян, а не завились в ромейскую канитель из букв и строчек».
Они даже предвосхищают литературный приём «ненадёжного рассказчика», применяя его в жизни. Но поскольку это всё-таки выдуманный мир, описание его вновь выглядит изящной постмодернистской игрой:
«…Все увидели по-разному и, если бы потом рассказывали о случившемся своим родичам, то говорили бы не правду, а просто снимали бы по очереди листья с капустного кочана, надеясь показать всем чудесное и крепкое ядро, которого в капусте нет».
Вообще-то, неожиданные, но точные и яркие метафоры — одна из самых сильных сторон романа:
«…Ромейский корабль, уже утолявший парусом жажду полуденного ветра».
«У всех трех не было бород, и их лица напоминали зрячие ладони».
«Его улыбка стала княжичу такой теплой и доброй, что малому захотелось переплыть на ней, как на красивой ромейской лодке, от кремника на другую сторону реки».
«Он не спеша распускал за собой ровную дорогу, как распускают на ночь кожаный пояс».
Автор мастерскими описаниями точно фиксирует настроение момента:
«Тьма лишь отступала, сгущалась в тех местах, на которые не хватало нитей и лоскутков света, терпеливо дожидалась последних времен, когда наконец все реки иссякнут и рощи уступят место голым пустыням. От рассвета до заката тьма отпускала дворец, как лихорадка отпускает человека, коварно затаиваясь во всех жилах, мышцах и порах его тела».
Хотя порой витиеватый квазиархаический слог становится чересчур велеречивым, затемняя смысл происходящего:
«…Восход нового дня положил долгий счет добрым знамениям и дурным приметам, ускользнувшим от летописцев, подобно солнечным зайчикам, что испокон века разбегались по царству от корон василевсов или от мечей тех благородных воинов, коих впоследствии признавали святыми».
Другой упрёк можно адресовать упомянутым вставным историям. При всей их изощрённой фантазии и яркости, кажется, что их слишком много, они тормозят и так не слишком динамично развивающийся сюжет. Вдобавок они никак не отбиты от остального текста, что иногда создаёт впечатление повествовательного хаоса.
Некоторые претензии возникли и к персонажам. Да, сам главгер Стимар и пара-тройка других — жрец Богат, побратим ГГ Брога, его невеста Исет, живущая так быстро, что никто не может поспеть за ней — они ярки, индивидуальны, узнаваемы и интересны. Но остальные по большей части представляются некими былинными героями-функциями без особых личностных признаков — это касается, например, отца и братьев ГГ. А иные, обещавшие стать интересными и важными, умирают, лишь появившись, как опекавший маленького Стимара грек Агафон, или просто тихо исчезают куда-то из сюжета, как агент василевса силенциарий Филипп Феор.
И я настоятельно рекомендую автору повесить на АТ примечания, которые в печатном тексте явно были — звёздочки в тексте остались.
Несмотря на отмеченные недостатки, этот сложный многослойный роман, содержащий множество смыслов, отсылок и аллюзий, несомненно, крайне любопытное и талантливое произведение. И я очень рад, что он был издан на бумаге в те времена, когда отечественные издательства ещё не боялись панически «неформата».
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.