Рецензия на роман «Матадора. Ч1»

«— Двойная пепперони и кола? — спросила я нарочно громко, будто хотела перекрыть тишину, которая слишком долго висела между нами, заглушить эхо всех тех вечеров, когда мы не звонили друг другу, не писали, делали вид, что нам всё равно, — и этот мой вопрос, прозвучавший с той долей наигранной беззаботности, что граничит с отчаянным фарсом, полетел в пустоту, раскраивая её на тысячи болезненных осколков, каждый из которых, в свою очередь, отражал по кусочку того самого вечера, когда мы в последний раз сидели напротив друг друга, не поднимая глаз, уткнувшись в меню, словно в спасительные свитки, где можно было спрятаться от необходимости произносить те страшные, невыносимо тяжёлые слова, что копились у нас на языке, превращаясь в комок горечи, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть, а потому я повторила этот вопрос, уже почти выкрикивая его в лицо этой липкой, вакуумной тишине, что обступала нас со всех сторон, подобно студенистой массе, в которой тонут любые звуки, кроме тех, что рождены отчаянием, и в тот самый миг, когда мои губы еще доформовывали последний слог этой дурацкой, бытовой фразы, я уже понимала, что дело вовсе не в пицце и не в коле, а в том, чтобы хоть чем-то заполнить ту чудовищную, зияющую пропасть, что разверзлась между нами за эти бесконечные, выматывающие душу месяцы молчания, когда мы, словно два глухих космонавта, дрейфующих в открытом космосе без связи, делали вид, что нам совершенно безразлично, существует ли другой вообще, хотя на самом деле каждый из нас ловил каждое дыхание, каждый шорох, каждое движение в надежде услышать тот самый сигнал, что так и не был подан, и вот теперь я стояла здесь, сжимая в руках меню, будто щит, и кричала этот идиотский заказ в надежде, что он, подобно камню, брошенному в воду, хотя бы вызовет рябь на этой глади нашего отчуждения, но рябь не появилась, а лишь пошла тягучая, бесконечная волна, накатывающая на берег моего собственного одиночества, и я продолжала говорить, уже не в силах остановиться, потому что стоило мне замолкнуть, как тишина снова смыкалась над нами, как ледяные воды Северного моря, и тогда я начинала тараторить ещё быстрее, ещё громче, перечисляя все возможные ингредиенты, все размеры и варианты, лишь бы не дать этому проклятому безмолвию вновь воцариться в пространстве между нами, пространстве, которое когда-то было наполнено смехом, шёпотом, обрывками чужих фраз и тихим, доверительным дыханием, а теперь стало похоже на заброшенный вокзал, где поезда больше не ходят, и только ветер гоняет по полу обрывки старых билетов, на которых неразборчивым почерком выведены слова, что мы так и не решились произнести вслух, и этот мой вопрос о двойной пепперони и коле, который я задала нарочито громко, будто хотела перекрыть тишину, висевшую между нами слишком долго, продолжал звучать в моей голове бесконечным рефреном, множился, дробился на атомы, отражался от стен, возвращался ко мне искажённым эхом, и я ловила его, как тонущий хватается за соломинку, в надежде, что этот повседневный, дурацкий, прозаический набор слов сможет совершить чудо и вернуть нас хотя бы к той точке, где мы ещё могли смотреть друг другу в глаза, не отворачиваясь, не пряча взгляда за стеклянными поверхностями телефонных экранов, не делая вид, что уведомления о входящих сообщениях — это просто случайные вибрации, а не отчаянные попытки пробить стену, которую мы сами же и возвели, кирпичик за кирпичиком, год за годом, вечер за вечером, пока, наконец, не оказались по разные стороны этого монументального, незыблемого сооружения из недоговорённостей, лживых улыбок и тысяч «нормально» в ответ на вопрос «как дела», когда на самом деле внутри всё разрывалось от желания закричать, упасть на колени, разбить тарелку об стену или просто коснуться руки, почувствовать тепло, которое, казалось, исчезло навсегда, испарилось вместе с теми вечерами, когда мы не звонили, не писали, делали вид, что нам всё равно, хотя на самом деле — и это я осознавала с каждой секундой всё отчётливее, погружаясь в пучину собственного многословия, как в трясину, которая засасывает тем глубже, чем отчаяннее ты пытаешься из неё выбраться, — на самом деле нам не было всё равно, никогда не было, и именно поэтому мы так упорно молчали, потому что признать это значило бы разрушить ту хрупкую, иллюзорную защиту, что мы выстроили вокруг своих раненых сердец, но теперь, стоя здесь, в этом прокуренном, полупустом зале, под тусклым, желтоватым светом ламп, я кричала, я просто кричала свою двойную пепперони и колу, вкладывая в этот нелепый заказ всю ту нежность, всю ту ярость, всю ту тоску, что накопилась за годы, и пусть эти слова были пошлыми, бытовыми, лишёнными всякой поэзии, — они становились моим единственным оружием против той бездны, что разверзлась у наших ног, они превращались в заклинание, в мантру, в отчаянный стук в закрытую дверь, и я продолжала, продолжала, продолжала этот бесконечный, многослойный, удушающе длинный монолог, в котором одна и та же фраза, как заевшая пластинка, проигрывалась снова и снова, обрастала новыми смыслами, новыми интонациями, новыми оттенками отчаяния, пока, наконец, не заполнила собой всё доступное пространство, вытеснив кислород, оставив лишь меня, мой голос и ту самую тишину, которую я так отчаянно пыталась перекрыть, но которая, как вязкий сироп, всё равно просачивалась между словами, между буквами, между ударами моего собственного сердца, которое, казалось, вот-вот остановится от перенапряжения, но я не могла остановиться, потому что стоило мне замолчать, как мир рухнул бы, разлетелся на осколки, и в этом хаосе я бы потеряла тебя навсегда, а потому я говорила, говорила без умолку, говорила о пицце, о коле, о двойном сыре, о хрустящей корочке, о том, что лучше брать с собой или есть здесь, и в каждом этом вопросе, в каждом обороте фразы, в каждой паузе между словами звучало то, что мы так и не сказали друг другу в те долгие, тёмные, бесконечные вечера, когда мы не звонили, не писали, делали вид, что нам всё равно, делали вид, что мы чужие, делали вид, что любовь прошла, хотя на самом деле она никуда не уходила — она просто затаилась, замерла, спряталась в самой глубине, ожидая момента, чтобы вырваться наружу, и этот момент настал сейчас, в этой дурацкой фразе о двойной пепперони и коле, которую я произнесла нарочно громко, будто хотела перекрыть тишину, которая слишком долго висела между нами, заглушить эхо всех тех вечеров, когда мы не звонили друг другу, не писали, делали вид, что нам всё равно, — но теперь, когда слова уже не вмещались в воздух, когда каждый слог давил на барабанные перепонки, когда тишина дрожала и трещала по швам, я наконец поняла, что этот вопрос был не о пицце, а о нас, не о коле, а о том, сможем ли мы когда-нибудь снова начать дышать одним воздухом, не задыхаясь от невысказанного, не проваливаясь в ту самую звенящую пустоту, которую я так упорно, так безнадёжно, так бесконечно пыталась заполнить собой, своими словами, своим голосом, своей двойной пепперони и колой.

Это такой тест водолазный - на профпригодность.  Если вам такое предложение по силам прочитать на одном дыхании - вы водолаз.)))