Рецензия на роман «Лучший ученик»

Если меня спросят, каким одним словом я опишу этот роман, я скажу: Ноа. Рефлекторно. Про какие-то романы в первую очередь скажешь: «сюжет», про какие-то — «атмосфера», где-то будет «потрясающий фантдоп». Здесь для меня это главный герой. И совсем не потому, что мир невыразительный или атмосферы нет, ещё как есть. Но доминирует главный герой. Сопротивление бесполезно. 

Ладно, что уж: этот парень прима.

Дай ему — и он вывезет весь художественный мир на себе. Это его роман. Есть тексты хоровые, где персонажи дружно, плечом к плечу, трудятся и делят всё поровну, и внимание, и сценическое время, то один солирует, то другой. Здесь главный герой выжимает с первой строчки такую драму, что хористы почтительно держатся в сторонке. Они удачно не претендуют. То есть они хорошие, прописанные, выразительные, но как второй план в диораме: в хорошем смысле двухмерные за спиной ведущего 7D, и это то, как в диораме и должно быть, чтоб создавалась глубина. 

Очень интересно, кстати, что, если говорить о персонаже как персонаже, то фонит лидерством. А если о персонаже как о человеке, то чувства уже другие.

Ноа-человека жалко с первых строк. Отчаянно жалко. Очень хочется погрузить его на один из кораблей и вывезти с упорядоченной по линеечке родины подальше. Пичкать мороженым и вольнодумством.

Никаких стенаний, ноль эмоционирования. Он контролирует себя на пять с плюсом даже в мыслях (ну ещё бы, их тоже наставники читают). Человек, который старается сливаться со стеной. 

Это вышколенное, идеально лояльное существо, тем не менее, способно на бунт, потому что умное. Бунт тихий, проявляющийся в саботировании собственного продвижения по не им выбранному маршруту, в убийственной иронии, архитектуре собственного дома, противопоставленной правильности. «Его стены и углы, которые все называли кривыми, а мне они нравились…»«Я редко приглашал гостей, потому что меня утомляло, как быстро гости выскакивали наружу, шепча что-то про свои глаза или больную голову, углы и пересечение плоскостей». Поиск способов приспособления идёт одновременно с поиском отдушин (иногда, похоже, бессознательным). В заданных условиях и то, и другое тот ещё квест.

Ноа двойственный. Он сознательно хамелионит и в то же время часто убеждает себя в том, что ему явно поперёк горла. Иногда кажется, что его загнало в угол жёсткой структурой общества, а иногда уверяешься, что он сам себя накручивает, достраивая над необходимым минимумом вооооот такую высоченную башню из добровольно утяжелённых ограничений, тогда как на самом деле от него никто не требовал фанатичности. Периодически проскальзывает подозрение, что он что-то типа аутиста, потом видишь его взаимодействие с семьёй, например, до ученичества, и возникает искушение списать постоянный самоконтроль на ПТСР. Временами думаешь, что закованность в броню правил — его способ сдерживать себя от вспышек своего дара. 

Его жаль, но жалеешь с осторожностью, отступив на безопасное расстояние: а что, если это создание уже слишком исковеркано то ли своими внутренними травмами, то ли внешними ограничениями, чтобы был шанс выправить? При столкновении с будоражащим или отличающимся от привычного Ноа может быть очень даже нетерпим и агрессивен, хотя искренне сожалеет о погибших в Нованорке.

В этом плане очень интересен фоновый длящийся пунктиром через главы диалог с чужаком. Чужеземец опасен, потому что разбивает тщательно сформированную защитную капсулу Ноа своим возмутительно неуместным желанием вступить в живой контакт. Чужак умудряется попирать устои без всякого благоговения. Его система отношений подразумевает не запрограммированный дрейф по системе клановой и межклановой иерархии, а дружбу, его словарь включает в себя совершенно немыслимые слова вроде взаимопомощи. Такая дерзость вызывает широкий спектр чувств, чересчур бурных для вечно наполовину парализованного опасениями героя. На неё у Ноа острая аллергическая реакция. И не всегда легко разделить, в нём говорит тщательно скрываемое беспокойство за этого наивного пришельца или же искреннее возмущение тем непониманием базовых принципов мироздания, которое демонстрируют люди из других земель. 

Про Эви самого по себе, про Эви как флажок над крышей сюжетной линии, про Эви как местную легенду тоже следовало бы сказать, но пока он видится как идея-фикс Ноа, которому в его вынужденно-добровольном перфекционизме нужен ориентир, планка, до которой не дотянуться. Образ интересный, наверняка с двойным дном, но для того, чтоб о нём судить, нужен финал романа.

Когда пишется антиутопия, самое сложное не изобрести систему контроля и ограничений, а передать сознание тех, кто в системе вынужден выживать или кто в ней воспитан. Многие мыследвижения, естественные для человека, живущего в свободном мире, немыслимы для заложника антиутопического социума. Формально антиутопия в жанрах этого романа не заявлена, но слово так и просится на язык. Намеренно или как побочный эффект, но нарисовалось очень выразительное полотно тоталитарного общества, мрачность которого усугублена тем, что бал правит не нечто бездушно-киберпанковское и не государственная машина. В любой антиутопии заложен элемент надежды. Здесь надежду очень трудно вообразить, потому что над жителями ничейных земель и доменов довлеет не просто власть, но магия. Мир построен на сложной тотемной системе. Особо не рыпнешься. Единственный проблеск возможности — тот же самый чужак. На фоне главного героя отпетый образчик индивидуализма. Он оттеняет мир, который кажется герою, а за ним и читателю, незыблемым. Так, может, где-то за границей известных Ноа земель есть другое общество?

Мир Ноа мокрый, холодный и склизкий, как кальмар. Отчуждение переплетается со своеобразным коллективизмом/клановостью сознания. Герметичность соседствует с геометричностью. Мотив линий, правильности начертаний, визуальных символов, которые являются важнейшими кодами, заставляет ощущать себя то внутри куфического узора, то внутри загадочной микросхемы.

Очень удачная смесь нескольких элементов — холод, лёд, главенство тьмы как блага над светом как отравляющим злом, кланы с морскими названиями, глаза, взирающие с неба, ходячие башни —  создаёт уникальный и кафкианский сеттинг, в котором правит логика сна. Внутри этого сна подчёркнуто отсутствуют объяснения. Ты должен принимать его таким, как есть, не пытаясь анализировать. Самый простой способ вхождения в роман — безоговорочное принятие сложной давно сложившейся системы с её законами. О ней не говорят, местный политес возведён в религию (ну или является её естественным продолжением, как знаки на теле являются каналом связи с землей и окружающими). Ледоколы, телефоны, изречения, идолы, медузы, изречения. И эта ядерная смесь отлично работает.

Ближе к пока-финальным главам отстранённость и сюрреалистичность надламывается. Пока не знаю, намеренно это или стало утомительно выдерживать загадочную культистскую отстранённость. Декорации немного раздвигаются вширь. Учителя, ученики, родители вдруг выскакивают из-за безупречно гладких масок ненарушаемого этикета и щеголяют скандально человечным поведением. Даже Ноа перестает быть замершим на ветке хамелеоном и вдруг пускается во все тяжкие детской непосредственности или юношеского максимализма. Причём это происходит и во флешбеках и в линии настоящего. У меня такой переход из одной тональности в другую вызывал ощущение сбоя, как будто просел, но роман в процессе, не рискну судить. И ещё иногда возникает ощущение, что автор перекручивает пружину по инерции, хотя можно обойтись уже имеющимся и не нагнетать повторы схожих ситуаций и утверждений. Да, повторы подчёркивают вязкую муторность, но еще и растушевывают остроту восприятия. Я бы сказал и про опасность утраты нити повествования, но за ней и так нужен глаз да глаз, оно сильно не линейно. На всякий случай я прочел  сначала в обычном порядке, потом отдельно главы-нулевки (а вдруг, подумалось мне, в этих нулях какой-то скрытый смысл?), а потом прошёлся с  двадцать первой (двадцать второй?) главы назад, к первой. Кстати, чтение задом наперед неплохо помогает сориентироваться.

У текста отличная языковая гибкость. Я не знаю, интуитивная или он классно сделан. Натянутая до предела сконцентрированность Ноа великолепно передана и лаконизмом, и лакунами, и точным лексическим выбором. Он отлично умеет говорить умолчанием. Внутренняя цензура требует огромного напряжения, и оно считывается моментально, с самой первой сцены. «Я поймал себя на том, что перебираю в руках символьную ленту, и заставил себя застыть неподвижно». Сразу же начинается ковровая бомбардировка из «заставил», «должен», «не хотел», «не имеем права», «не имел права», «не сразу смог». Совсем другая мелодика и амбиенс для внешнего мира. Гипнотизирующая  ритуальная речитативность окунает с головой как в зеленоватую холодную воду, там не получается двигаться не замедленно. Очень интересно играют стайки глаголов, то движения, то неподвижности. И кафкианская абсурдность загружается бесперебойно через зацикливающиеся повторы, через постоянный рефрен «да разве так можно, так не положено, это было бы неприлично, как неподобающе» — и отлично, что нигде у автора не возникает искушения броситься объяснять, да с чего же то или это вдруг считается недопустимым. 

Роман мне достался на распродаже имущества жертвы улиток, и я считаю, что собрал флеш-рояль на этой игре, а с учётом заначек на потом так вообще) Автору самое искренне спасибо за этот seafood:)