Рецензия на роман «Богослов.»
Устройство наглое и честное. Историки находят на австралийском берегу рукопись, писанную от лица, точнее от морды, осла Франциска по прозвищу Лео. Это записки о друге Христофере, о рыбаке Петре, который мечтает «стать папой», и о цепочке нелепиц, принятых современниками за чудеса. Две первые страницы утрачены, потому что жена сторожа музея завернула в них новозеландскую сельдь, а дальнейшее сторож решил творчески, ввиду отсутствия в уборной бумаги. Так ещё до первой главы объявлены и жанр, и высота полёта. Всё великое здесь будет объясняться через быт, причём преимущественно через нижний его этаж.
Механизм работает без сбоев и работает остроумно. Хождение по водам оказывается серфингом, который рыбаки наблюдают сверху через «глазменную дырень», раму на утёсе, куда они по вечерам смотрят закаты (историки опознали в ней прототип плазменной панели). Насыщение множества народа сводится к даром розданному мясу кита, потому что вегетарианцам девать его всё равно некуда. Мироточащая икона объясняется портретом, поплывшим от жара в зале, где на сцене умирает от испанского стыда фокусник, у которого не вынулся заяц. Воскрешение вырастает из номера с распиливанием ассистентки, исполненного людьми, не изучившими техническую сторону вопроса. Схождение огня устраивает фосфор из пещеры, который лошадь Сусанна назвала «волшебным огнём». «Подставь другую щёку» превращается в приём рукопашного боя, поставленный монахом-шарлатаном, потому что натренированная щека отбрасывает бьющего в дальний угол. Шапка с кроликом стоит тридцать серебреников, и монах великодушно даёт её в долг со словами «потом расплатишься». Финал держится на трюке с исчезновением по кодовому слову «Каттедубад», и над опустевшим столбом проплывает розовый крокодил, про которого во второй главе было сказано, что они пустые внутри и умеют летать. Ружьё висело двенадцать глав и выстрелило точно в цель.
Главная мысль книги умнее её обёртки, и я не уверен, что все читатели заметят её под слоем шуток про задний проход кита. Христофер не совершает ни одного чуда. Он проваливает всё, за что берётся. Чудом это назначает зал, и тут же появляются знатоки, объясняющие, что плачущий портрет приносит удачу, деньги, славу и лечит от импотенции и запоров. Перед нами аккуратно изложенная теория происхождения религии, проведённая без единого грубого слова в чей-либо адрес. Сам Христофер выходит существом кротким и трогательным («Рано ещё этим людям фокусы показывать»), а смешны не он, а мы, зрители в зале. Верующий читатель, замечу, всё равно может обидеться, но обижаться придётся на себя, а это дороже.
Приятная находка для тех, кто читает медленно. Карлики в четырнадцатой главе названы «веспазианскими». Веспасиан известен фразой про деньги, которые не пахнут, и общественными писсуарами, названными в его честь, а в шестой главе историки как раз спорят, горят рукописи или всё-таки пахнут. Пролог про туалетную бумагу оказывается не просто сортирной шуткой, а рифмой. Мне такое нравится.
Теперь о том, что заставило меня притормозить.
Первое. Композиция проседает во второй половине. Первые девять глав идут единым нарастающим сюжетом, и это лучшее в книге. Дальше действие рассыпается на вставные анекдоты про круглолицую лису, веспазианских карликов и иллюзиониста Купюрфила. Анекдоты хорошие, но кульминация, то есть распятие, проходит одной служебной фразой «после обеда мы уже были прибиты к деревянным крестам», и дальше герои три главы травят байки. Крест как декорация для стендапа приём вполне рабочий, но я предпочёл бы, чтобы он стоил героям хоть чего-нибудь.
Второе замечание обиднее, и касается оно Сусанны. Единственная тёплая и живая нота в книге это влюблённость осла в лошадь-геологоразведчицу, которая по ночам ест книги из библиотеки ректора, потому что у неё пищевая память. Её увозит черепах в жокейской шапочке, и на этом героиня исчезает из повествования навсегда. Пётр после подкупа начальника тюрьмы тоже испаряется вместе со своей мечтой о папстве. Заявленные линии остались незакрытыми, и читатель, успевший привязаться, остаётся с носом. А привязаться он успел, потому что автор умеет писать не только смешно.
Третье касается рамки с историками. Это сильнейший приём книги и одновременно её анестезия. Каждый раз, когда сцена набирает эмоцию (Сусанна из распиленного ящика кричит «Я люблю тебя, Лео!»), приходит сноска про эксперимент с табуретом и всё обнуляет. Ни за кого по-настоящему не страшно. Возможно, так и задумано. Но к концу механика комментариев становится предсказуемой, ведь историки неизменно поднимают архивы, ставят опыт и признают историю сомнительной.
И наконец блохи, которых я обещал предъявить обществу. Корректура книге нужна, причём не косметическая. В тексте живут «не один из видов животных... даже и не пытался меня понять», «со свежеми силами», «целитель, гадалк и маг», «что что сосуд в левой руке Петра», «скупо растегнутой», «поднял голову вверх вверх», «приколотый булавкой к мягком дну». Серебреники в одной сцене пишутся то с одной «н», то с двумя. В пятой главе у реплики Сусанны «Я назвала его волшебный огонь» потеряно тире, и фраза на секунду читается как слова осла, внезапно заговорившего о себе в женском роде. Заголовки глав то с точкой, то без, кое-где двойные пробелы. Всё это лечится одним внимательным проходом и того стоит, ведь текст, который держится на точности формулировки, спотыкается о собственную опечатку особенно заметно.
Кому читать. Тем, кто помнит «Житие Брайана по Монти Пайтону» и не считает его оскорблением святынь. Тем, кто любит Аверченко и раннего Зощенко за интонацию рассказчика, считающего себя солиднее, чем он есть. Объём выбран верно, ведь на четырёхстах страницах такая плотность каламбуров утомила бы, а здесь книга кончается ровно тогда, когда начинаешь уставать.
Свои ощущения. Я смеялся вслух четыре раза (счёт вёл), один раз поморщился (падающие карлики на любителя, а я не любитель), и один раз мне стало по-настоящему жаль лошадь. Для книги, написанной ослом, результат более чем достойный. В домашней библиотеке оставлю, но с надеждой, что автор однажды вернёт Сусанну.