Рецензия на роман «Каникулы Васи Печкина»
Июнь 1941 года. Четырнадцатилетний Вася Печкин отправляется на каникулы к дяде в небольшой приграничный город Озерск.
Впереди — целое лето. Рыбалка на лесных озерах, новые друзья, первая влюбленность и множество приключений. Эти каникулы должны стать лучшими в его жизни.
Но обычная поездка неожиданно превращается в долгий путь через мир, исчезающий прямо на глазах.
Знаете, что самое сложное в военной прозе? Не батальные сцены. Не смерть. Не голод и не страх. Самое сложное — написать ребёнка так, чтобы он оставался ребёнком. Чтобы не превратился в удобную функцию «свидетеля», не заговорил языком мемуариста, не стал рупором авторской концепции.
И вот здесь начинается то, ради чего эту книгу стоит читать. Вася Печкин — подросток, который зачитывается Жюлем Верном, болеет за ЦДКА с упорством, «будто сам числился в команде запасным нападающим», и никак не может решить, кем хочет стать: капитаном дальнего плавания, полярным исследователем или лётчиком. Он не гений, не вундеркинд, не «ребёнок войны». Он просто мальчишка, которому пообещали лето у дяди Кирилла, и это лето должно было стать лучшим в жизни.
«Вася давно перечитал всего Жюля Верна, какого только мог достать, несколько раз возвращался к "Последнему из могикан", зачитывался книгами о Нансене и Папанине, полярных экспедициях и покорении Севера».
Автор делает нечто редкое и честное: он доверяет читателю право понимать больше героя. Вася не распознаёт гул «Юнкерсов». Вася не сразу понимает, что перестук, который он принял за далёкий гром, — это бомбы. И это постепенное, мучительное прозрение работает на уровне чистой физиологии читательского восприятия. Ты знаешь. А он ещё нет. И каждая секунда этого незнания — как задержка дыхания.
Структура
Роман устроен как маршрут, который кто-то безжалостно ломает на каждом повороте. Этот сюжетный приём — точнейшая метафора того, что война делает с самим понятием плана. С возможностью сказать «завтра мы будем там-то». С правом на завтра вообще.
Темп выстроен с редким мастерством. Первые главы залиты солнцем, пахнут нагретым деревом, дорожной пылью и свежим бельём вагона. Поезд покачивается «словно большая колыбель», а за стеклом «проплывали тёмные верхушки деревьев, а над ними медленно двигались звёзды». И тем страшнее перелом, когда в этот мир вторгается ровный, тяжёлый гул, от которого замолкают птицы. Контраст между неторопливым рассветом над озером и первым произнесённым шёпотом словом «Бомбят» — это не литературный приём. Это удар под дых.
Персонажи
Степан с его бесконечными «дядями Борями» не комический персонаж, не «смешной друг героя». Это человек, который защищает себя шуткой от ужаса, потому что иначе не сможет. Петро, потерявший брата и не знающий, жива ли мать, каждый вечер заваривает Васе отвар из мать-и-мачехи и малины. Не потому что умеет. А потому что больше ему некого лечить. Артем Зубов, за ледяным спокойствием которого угадывается история отца, погибшего под Крымом в двадцатом, задолго до рождения сына.
Но главный — конечно, отец. Михаил Иванович Печкин, главный инженер Наркомата связи, в прошлом командир разведбата, двадцать лет молчавший о Гражданской войне. Человек, чья любовь к сыновьям выражается не в словах, а в том, как он застёгивает Васе верхнюю пуговицу гимнастерки. Как проверяет ему лоб. Как говорит то, что нужно услышать каждому ребёнку на свете:
«Понесу тебя, говорю. На себе. Сколько понадобится, столько и понесу».
Сцена, где Вася на глазах у всех обвиняет отца в трусости, а тот поднимает руку — и не бьёт. Просто опускает её. Отворачивается. Уходит к краю поляны. Одна из самых пронзительных сцен. Потому что в ней нет ни назидания, ни морализаторства. Есть только очень уставший человек, который не знает, как объяснить четырнадцатилетнему сыну, почему они не остались умирать вместе со всеми.
Война
Автор не превращает войну в приключенческий фильм. Но и не делает из неё бесконечную череду страданий, после которой хочется закрыть книгу и больше не открывать. Война здесь — это и комары над болотом, и спор о щепотке соли, и хохот Степана над «цыплячьим пухом» на Колином лице. Это Петро, который обещает Степану крапиву «от языка длинного». Это отец, который каждое утро бреется безопасной бритвой, используя для этого пару глотков воды из кружки, — не потому что это практично, а потому что иначе он перестанет быть собой.
И одновременно это когда в трёх метрах от тебя умирает человек, а ты не можешь ни отвернуться, ни закричать. Это расстрелянные мужики в овраге. Это сожжённая деревня, от которой остался только запах.
Книга не боится показывать врага некартонным. Сцена на хуторе, где немецкий офицер дарит девочке шоколадку и платит за яйца настоящие деньги, не является оправданием оккупации. Это честный взгляд на то, как война устроена на уровне отдельных людей. Отец объясняет Васе: сейчас немцам нужно наступать, и хутор для них — просто место, где можно напиться и переночевать. Но потом они здесь останутся. И тогда всё изменится.
«Не люди меняются. Меняются их задачи».
И когда через несколько дней над лесом поднимается дым сожжённой деревни, отец говорит только: «Ну вот и кончились… Добрые немцы». Без пафоса. Без морализаторства. Просто констатация. И от этого страшнее, чем от любого плаката.
Пространство
Лес в романе меняется вместе с героями — и это, пожалуй, самое тонкое, что есть в книге на уровне чистой прозы. В первые дни это сказочное пространство, полное птиц и солнечных пятен. Потом он становится сырым, враждебным, бесконечным. Болота затягивают по грудь. Комары висят серыми тучами. Гать пружинит под ногами, и каждый шаг может оказаться последним твёрдым шагом.
Автор обладает даром передать физическое ощущение пространства: как хлюпает вода в сапогах, как пахнет прелая хвоя, как холодная роса мочит брюки до колен. Как после многих дней среди деревьев первое большое поле вызывает почти физическую тошноту от открытости, потому что за недели в лесу ты привык, что стволы — это защита. Что сверху не видно. Что между тобой и небом есть хотя бы ветки.
А потом появляются дороги. Одна, вторая, десятая. И хутора, и деревни, и дымок над крышей, который ещё вчера означал «там люди, там помогут», а теперь означает «там могут быть немцы». Пространство меняет знаки. И Вася это чувствует раньше, чем успевает сформулировать.
Затронутые темы
Вася не проходит путь от трусости к храбрости по линейной схеме. Он не становится «мужчиной» в какой-то конкретной точке. Он остаётся мальчишкой до самого конца — капризничает, обижается, боится, плачет в тазу с водой, когда никто не видит. Но что-то в нём необратимо меняется. Он перестаёт верить, что взрослые всегда знают, что делать. Перестаёт представлять войну как книгу Майн Рида. Перестаёт думать, что мир делится на простых хороших и простых плохих.
И это взросление не объявлено. Не подчеркнуто. Не сопровождается торжественной музыкой. Оно просто происходит — как происходит рассвет, который никто не заказывал и не может отменить.
Финальная сцена в купе, где Вася слышит сводку Совинформбюро о боях под Гомелем и машинально смотрит на отцовские часы на своём запястье, — это тихое прощание с детством. Без пафоса. Без декларации. Просто мальчик смотрит на стрелки и понимает, что где-то там, в этом Гомеле, остались отец и брат, и война не закончилась, и завтра будет таким же, как вчера.
Заключение
«Каникулы Васи Печкина» — редкий пример исторической прозы, которая не эксплуатирует тему войны, а проживает её изнутри, глазами человека, не имевшего возможности к ней подготовиться. Это книга, которая не кричит о патриотизме, но именно поэтому вызывает чувство, которое трудно назвать иначе, чем любовь к людям, способным в невыносимых обстоятельствах сохранить в себе человеческое.
И последняя фраза романа — та самая точка, после которой закрываешь книгу и сидишь некоторое время просто глядя в стену. Потому что она говорит о конце каникул. Не о конце войны, не о конце детства — о конце каникул.
Потому что у взрослых их не бывает.