Рецензия на роман «Дно человеческого бытия»

Знаете, что самое страшное в этом романе? Не некрофилия, не каннибализм и даже не убийства. А то, с каким наслаждением текст, как мне показалось, демонстрирует собственную интеллектуальность. «Дно человеческого бытия» берёт форму исповедального готического дневника, сажает её в катакомбы под кладбищем провинциального городка и позволяет прорасти чем-то средним между «Дневником каннибала» и рефератом по философии – но без фильтра между тем и другим.

Мир

Городок (в финале названный «Каркозабургом») и его окрестности выстроены по канонам готики: кладбище, лес, «поражённый скверной», дом-пасека, где вместо пчёл разводят ос. Мир функционален, но существует не сам по себе, а как декорация для монологов героя – недаром сам автор признаётся устами героя: «Наверно затем, чтобы рассказать о том, что этот рай – абсолютно скучен». То же и с придуманным городом: он существует лишь настолько, насколько нужен, чтобы куда-то поместить очередную жертву.

Сюжет

Формально перед нами путь взросления через серию потерь: Инклементия → Брайр → Авеира → убийство приёмных родителей (упоминается сквозным флешбэком) → спуск на «Дно» → искупление через смерть и рай. Но сюжет то и дело тонет под грузом вставных (и даже чрезмерно излишних) лекций – про тепловую смерть Вселенной, вампирскую панику в Новой Англии, теорию Декарта. Динамика есть, но она постоянно сбивается ради очередной цитаты или «интересного факта».

Персонажи

Носпафу – герой-рассказчик, чья главная черта – постоянная рационализация собственной жестокости: «У меня не было выбора, я не мог не убить Морганов». Инклементия и Авеира решены по одному и тому же лекалу «готической девушки со странным хобби» – вампирша, пьющая кровь мышей, и таксидермистка, коллекционирующая трупы птиц – различия между ними скорее декоративные, чем сущностные. Мерула, мать Инклементии, получилась ярче остальных именно за счёт короткого появления: «Свобода птиц оскорбляет меня. Они все будут у меня в зоопарке».

Философия

Текст явно претендует на статус философского романа: Сартр, Шопенгауэр, Декарт, Ницше, Фрейд цитируются едва ли не через главу, а рассуждения о «дикобразьей дилемме» или чайнике Рассела вставлены впрямую, лекционно. Проблема, как мне кажется, не в самих идеях, а в том, что они не интегрированы в характер героя, а словно торчат наружу отдельными несвязными вставками – герой будто не сам мыслит, сколько цитирует зазубренные тексты из энциклопедии. Ближе к финалу это доходит по сути до пародийного самоописания: «Это не книга. Это клевета, издевательство над вами, скабрезность» – у меня складывается ощущение, что этим текст словно заранее рецензирует и оправдывает сам себя.

Стиль

Здесь роман действительно рискует, выплескивая на читателя поток сознания, вставляя разорванные диалоги без привычной пунктуации, зацикливаясь через повторы-заклинания («Это был мой катарсис», повторено более десяти раз подряд). Иногда это прям-таки подчеркивает и работает на атмосферу безумия рассказчика, но чаще всего выглядит недоработкой либо же намеренным приёмом, который больше раздражает, чем принимается как неотъемлемая часть повествования: реплики персонажей сливаются в один абзац без разделения тире, из-за чего приходится буквально расшифровывать, кто говорит.

Финал

Твист «а был ли Носпафу вообще жив, или это агония умирающего младенца» подан интересно, но, на мой взгляд, как-то окончательно и бесповоротно смазан избыточно буквальным финалом – смертью от молнии Гелиоса и раем с Ван Хельсингом, который «до сих пор хочет очищать мир от вампиров». Та двусмысленность, которую автор нагнетал, могла бы стать весьма сильной стороной текста, но в итоге отчего то схлопывается в озвученную самим же автором «мертворождённую» прямолинейную аллегорию.

Тон и заявленная ирония

Автор в примечаниях заявляет ориентацию на чёрный юмор, сатиру и смесь Паланика с Лавкрафтом, и отдельные детали текста, казалось бы, это подтверждают – тот же прямой слом четвёртой стены («Это не книга. Это клевета, издевательство над вами, скабрезность») и почти что пародийный Ван Хельсинг, находящийся в раю, но всё ещё одержимый охотой на вампиров. Тем не менее эти проблески иронии не формируют доминирующую тональность текста, да, впрочем, и не способны были это сделать. Ключевые сцены в романе как то некрофилия, убийство Морганов или поедание Инклементии – поданы с неуместным мелодраматическим пафосом, а не с той же, например, ледяной паланиковской дистанцией. Что касается заклинания «Это был мой катарсис» (повторено было более десяти раз) – читается оно всерьёз, а не как объект насмешки. То же самое можно сказать и про философские вставки – Декарт и Шопенгауэр цитируются автором с претензией на глубину содержания, а не пародийно передёрнуты. В итоге текст скорее уж постоянно колеблется между серьёзной готической исповедью и той же сатирой, чем выдерживает единую сатирическую рамку – и это, на мой взгляд, тональная непоследовательность автора, а не осознанный приём.

Заключение

«Дно человеческого бытия» – амбициозный, местами по-настоящему жуткий, но крайне неровный для прочтения роман, можно даже сказать, зыбучий как те же одноимённые пески. Он декларирует философскую глубину слишком уж часто, но сам не следует ей, не показывает и не применяет, оттого у меня текст начинает восприниматься как демагогия, к тому же содержание злоупотребляет наличием шокового контента (в тексте есть откровенные сцены некрофилии и каннибализма), даже там, где следовало бы довериться атмосфере. Тем не менее, сама задумка в виде ненадёжного рассказчика в квадрате, готической эстетики распада, вопросов о границе жизни и смерти – весьма работоспособна и при серьёзной вдумчивой редактуре могла бы дать, на мой взгляд, куда более сильный результат.

Таким образом, если вам близок трэш-готический сплэттерпанк с претензией на исповедальную философичность в духе раннего Паланика – вам сюда. Если вы ждёте выверенного стиля и дисциплинированного сюжета – этот текст, вероятно, не для вас.