Рецензия на роман «Да-да комиссар, конечно...»
Устав, который не спасает
Прочитав роман «Да-да, комиссар, конечно...», я не переставал думать о мастерски прописанной финальной сцене – оглашённый по всей форме приговор комиссара, щелчок затвора и выстрел, который его мгновенно отменяет. По моему мнению, в этом завершающем эпизоде текст романа за авторством Карнилава неожиданно выходит за пределы военного фанфика по Warhammer 40k и вплотную так, я бы даже сказал впритирочку, подступает к вопросу, который Карл Шмитт сформулировал в работе "Политическая теология": кто же на самом деле обладает властью - тот, кто пишет сам закон, или тот, кто определяет момент, когда правило можно нарушить?
Берём к примеру комиссара Викторию Лин, которая на протяжении всего романа – это прямо-таки воплощённая нормальность. Она может цитировать каждую главу устава буквально дословно, требует положенного построения личного состава, наказывает строго по букве статьи - ни больше, но и не меньше. Для неё само понятие дисциплины – уже как таковая самоцель, а процедура и её соблюдение намного важнее достижения результата. Вместе с тем в тот момент, когда закон по всей своей строгости и прямолинейности должен был быть исполнен буквально путем осуществления расстрела на месте оказывается, что решает далеко не устав, а тот, у кого в руках находится "крупнокалиберный стаб револьвер" и кто готов выстрелить раньше самого уже озвученного приговора. Поэтому именно эта фраза «Да-да, комиссар, конечно...», которая звучит через весь роман эдаким рефреном, в финале фактически обнажает свою истинную суть, выраженное в формальном согласии с властью, но за которым скрывается фактическое право майора решать, кто будет жить в этой ситуации. И вот перед нами тот самый шмиттовский суверен – не тот, кто привык и следует правилам, а тот, кто в определённой критической точке эти самые правила берёт и отменяет.
Рядом с этой явной интонацией также показана почти классическая уже по Мишелю Фуко картина, а именно тело гвардейца как объект зафиксированной всё в том же уставе дисциплинарной власти задолго до появления комиссара. Аугментация, «падения на кулак», строевой смотр, инфопланшет, в котором фиксируются нарушения – власть здесь буквально впиталась в плоть персонажей романа ещё до того момента, как создаётся институция Империума Официо Префектус, из которой набираются те самые комиссары, и которая своим появлением не привносит дисциплину. Институция застаёт уже готовый давно и успешно функционирующий дисциплинированный (и оттого одновременно опасный) материал, выступает в качестве некоего довеска с какой-то декоративной, либо вообще лишней, функцией.
Впрочем, здесь всё же будет уместна небольшая оговорка против самого себя. Шмиттовское интерпретация финала романа слишком уж легко может превратить устав в чистую фикцию, а самого майора с реуольвером – в по сути единственного, казалось бы, носителя истины. Однако текст не даёт мне как читателю полных на то оснований: рота несмотря ни на что действует слаженно, приказы беспрекословно выполняются, а дисциплина, пусть и не в том понимании, которая зиждется в разуме у комиссаров, а скорее уж некая внутренняя, некромундская – держит так или иначе подразделение живыми там, где возможно любого другого хаос убил бы, наверное, за минуты. И с этой позиции или ракурса, возможно, вернее будет сказать не «закон отменяется не чьим-то решением», а «писанный закон конкурирует с другим, неписаным законом» – тем самым, что негласно одобряют и разделяют майор и вменённая ему в подчинение рота, комиссар же будучи чужой в этом коллективе попросту не считала этого вовремя и поплатилась жизнью. Поэтому если смотреть с этой стороны финальный выстрел – вовсе и не триумф суверена над нормой, а иллюстрация столкновения двух нормативных систем, из которых новая, институционально-комиссарная, проигрывает более старой и корневой.
И, наконец, очерченная через весь текст романа красным маркером линия Лины Оташи читается мной совершенно через иную оптику – ницшеанскую. «Кто не рискует – тот не живёт по-настоящему» – это не просто фраза её персонажа, а чёткий жизненный принцип, где зависимость от препаратов, стремление к риску, стрельба ради того, чтобы почувствовать отдачу от оружия – своеобразная форма её избыточной, необузданной витальности, которой претит любая устоявшаяся и проеденная молью мораль, построенная на самоограничении ради факта наличия самого ограничения и его ощутимости. Оттого комиссарская этика – это мораль о соблюдении правил ради почитания правила, а этика некромундцев – мораль соотносимости ставок и возможных рисков. Между этими функциями нет и не может быть примирения, и роман это просто-напросто констатирует и не пытается их примирить – она лишь показывает, чья воля сильнее, стреляя первой.
Человек, который читал роман, обратит также внимание на ещё один, менее очевидный уровень иронии – уже вовсе не сюжетный, а текстуальный. Сам текст, где, казалось бы, устав, дисциплина и буква закона – центральное поле конфликта, то и дело отступает от собственной же чётко-регламентированной формы: систематически путается в написании «-тся/-ться», согласование числительных сбивается при подсчёте, синтаксические конструкции рвутся словно листы бумаги там, где в текст требуется включить плавное деепричастие. Текст, который повествует о власти нормы над телом, сам же обращается с нормой языка примерно так же, как майор Кайрум с уставными буквами комиссара: формально как бы признаёт её существование, но в самый решающий момент действует по собственному весьма своеобразному разумению. Если же довести шмиттовскую метафору до предела – можно сказать, что и сам текст в какой-то мере является сувереном по отношению к установленной правилами грамматической норме: вроде и не отрицает её, но и не подчиняется ей безусловно.