Рецензия на роман «Ольга. Огонь и вещая кровь»
Война и любовь в Древней Руси
Четвёртая книга цикла по структуре значительно отличается от предыдущих. Первую её половину — 13 глав — занимает описание войны русов с Византией начала 40-х годов Х века, ставшей важным этапом становления Русской державы. При этом заметно расширяется и география повествования, что логично — действие выходит на уровень большой геополитики того времени, потому в романе есть сцены и из Царьграда, и из Великой Моравии. Во второй же его половине продолжается рассказ о княгине Ольге — её борьбе за влияние в Киеве и её личной жизни, тоже тесно переплетённой с политическими и военными событиями.
Решение подавать материал двумя сплошными блоками, на мой взгляд, несколько спорно. Тем более, что в описание военных действий и связанных с ними придворных игр в Константинополе всё равно вклинивается пара эпизодов, где фокал переходит на Ольгу в Киеве. Но автор так решила, и я её решение не оспариваю, благо, читать по-прежнему крайне интересно. Я неоднократно замечал в рецензиях на предыдущие книги цикла, что Влади способна описывать хорошо известные исторические события так, что они не только воспринимаются свежо и ярко, но и продолжают сохранять интригу. А в случае походов князя Игоря на Византию это задача довольно сложна.
Сама Влади оговаривается в аннотации, что, хоть война эта неплохо освещена разными источниками, автору всё равно приходилось многое додумывать и реконструировать: «Собирать мозаику событий, отчасти сложенную самой историей, — лично для меня дело увлекательное». Добавлю, что и рассматривать такую мозаику мне, как читателю, тоже было очень увлекательно. Тем более, что Влади по-прежнему работает с материалом скрупулёзно и компетентно, опираясь на научные данные, учитывая не только исторические, но и географические реалии, о которых другие авторы исторической прозы помнят далеко не всегда.
Судя по дошедшей до нас информации, первый этап войны обернулся для русов жестоким поражением: их суда были сожжены «греческим огнём» — тогдашним вариантом огнемётов, секретом которых владела только Византия. Однако в романе впечатление складывается противоположное — хоть русы и их союзники и понесли серьёзные потери, они сами хорошо потрепали греков и, сохранив большую часть войска, отошли домой с богатой добычей. Зачем это сделано — кроме естественного желания показать «наших» в наиболее благоприятном свете — понятно: после тяжёлых ранений князя Игоря в романе командование объединённым войском русов и их союзников принимает воевода Свенельд. Который, как я уже отмечал в рецензии на предыдущий роман, постепенно становится вторым главным героем цикла.
Благодаря именно его стратегическому таланту и почти мистическому предвиденью ущерб от греческого огня стал не настолько катастрофичен, а ромеи так и не сумели разгромить высадившиеся на берега Босфора отряды русов, что позволило им благополучно уйти с добычей. На протяжении всего романа автор откровенно любуется Свенельдом, показывая его в самых разных, часто экстремальных ситуациях. То он на манер самурая одним молниеносным взмахом меча сносит голову провинившемуся гридню, то, словно ниндзя, взбирается на стену, то гордо провозглашает: «Русы своих не бросают» и остаётся продолжать войну в то время, как немощный Игорь с частью войска уплывает домой.
Его полководческие и политические дарования явно предвосхищают деяния Святослава, пока ещё играющего в княжеских палатах в Киеве. И это логично: из истории мы знаем, что Свенельд будет опекать будущего великого князя, который, разумеется, многое воспримет от своего наставника.
Даже вновь возникает лёгкий намёк на мистику, вводя в сугубо реалистическое повествование элемент фантдопа — когда автор проводит явную связь между следящим за передвижением греческого войска орлом и внезапным предвидением Свенельда действий противника. Далее с птицами же будет связано ещё одно мистическое проявление — на сей раз относящееся к другой главной героине, Ольге. Эпизод, когда она, противостоя враждебному жрецу, сначала сама подстраивает «чудо» со слетевшим к ней соколом, но тут же в небе возникает уже настоящее почти чудо — мурмурация стаи птиц — явно рифмуется с «чудом Свенельда об орле», ещё более привязывая образы этих двоих друг к другу.
Такие моменты не делают реалистический исторический роман фэнтезийным — как не делают фантастикой детективы Ван Гулика о судье Ди финальные намёки на возможность действия потусторонних сил. Они лишь придают произведению стильность и нужный колорит.
Колорита — на сей раз мрачного и кровавого — добавляют и реалистические детали, известные из источников. К примеру, о жестокости русов, проявленной в ходе той войны: зверских пытках пленников, множестве изнасилованных женщин. Автор не отворачивается от этого неприглядства, описывая страшные сцены ровно и бесстрастно, словно отстранённо фиксирующий происходящее хронист. Но тут же использует это, чтобы ещё больше «приподнять» в глазах читателей своего героя: Свенельд пресекает кровавую вакханалию. Однако и тут автор излагает его мотивацию вполне объективно и нелицеприятно: не милосердие (хотя, возможно, есть и оно), а сугубый прагматизм:
«Убивать и мучить для потехи я запрещу. Бить жёнок тоже, но сношать — нет. Тому препятствовать не можно. Снеди и скотину, мы понятно, изымем. Хоронить христиан позволю после того, как наши раненые будут призреты, а гридни накормлены».
Очень подкупает, что автор не пытается смягчить и сделать более приемлемыми для современного читателя реалии того жестокого времени. Наоборот — подчёркивает их, донося мысль, что всё это для тогдашних людей — и русов, и ромеев — было в порядке вещей. Иногда, пожалуй, даже чересчур усердствует. Например, когда у неё русы постоянно применяют скандинавскую казнь «кровавый орел», подробности которой я приводить не стану. Но учёные сильно сомневаются, что такая казнь вообще была, и даже если и была, видимо, практиковалась она крайне редко.
Другая очень интересная и важная черта повествования: приметы, свидетельствующие, что из кровавого хаоса тёмных веков исподволь прорастает нечто новое, куда более чистое, цельное и великое. Речь о медленном, но верном движении Руси к Крещению. Мы знаем, что оно будет и как совершится, а вот герои романа в полном неведении, однако эти язычники уже незаметно для себя двигаются к Кресту. Так князь Игорь, раны которого лечит монах разгромленного русами монастыря архангела Михаила, ассоциирует его со своим богом Сварогом и запрещает отныне трогать посвящённые ему храмы. Но монах уверяет его, что это неважно, а самое главное для князя — смирить свою гордыню. И тот задумывается над этим. Ранее мы видели, как по тому же пути движется Ольга.
Вообще, образ Игоря тоже усложняется, углубляется, приобретает новые оттенки. Он уже не воспринимается просто языческим воином-вождём, довольно жестоким, эгоистичным и распущенным. Теперь это и мужчина, получивший в юности глубокую эмоциональную любовную травму, и правитель великого народа, беспокоящийся о том, как будет выглядеть его образ в истории:
«Никто не поймёт того, прекраса моя. Все запомнят, как горели мои ладьи в Суде… — голос Игоря сорвался, он закрыл лицо ладонями».
И зная дальнейшие события, его трагический конец, мы понимаем, что опасения князя не напрасны.
Но много в нём остаётся и от «старого» Игоря: вот он привозит вторую юную жену, которая ещё и носит от князя ребёнка. Хотя этот брак его и имеет политическое обоснование, Игорь представляет младшую жену Ольге с прежним злорадством (хотя потом, кажется, и сожалеет об этом).
А Ольга… злится. Как обычная женщина — хотя, конечно, появление беременной Уты-Забавы бьёт и по её политическим комбинациям. Но на поверхности тут ярость оскорблённой жены, при том, что мужа своего она совсем не любит, хотя порой уважает, а порой жалеет. Но любит она Свенельда — и уже не может не признаться в этом самой себе, а позже и ему:
«О боги, до чего она докатилась! Не знает даже, кого ревновать — то ли собственного супруга, то ли воеводу! Смех оборвался судорожным всхлипом. Ольга закрылась ладонями, изо всей мочи прижав их к лицу, будто это усилие способно было остановить готовый прорваться наружу поток слёз».
Однако, дабы отомстить мужу она… утешается с юношеской любовью Желаном, который как раз удачно оказался рядом. Что вызывает бешеную ревность Свенельда, но с точки зрения Ольги вполне объяснимо и уместно, хоть и грешно, и опасно:
«Уверенность в его любви стала для неё лекарством — спасением от разочарования в жизни, от горечи безвозвратной утраты, от чувства одиночества и ненужности, от ощущения тщетности усилий. У Ольги имелось всё — высокое положение, уважение, признание, богатство, красота, молодость, — всё, кроме возможности чувствовать себя любимой и любить».
То, что автор-женщина весьма достоверно описывает женскую психологию с её специфическими реакциями, достойно похвалы, однако не удивительно. Но удивительно, что она с почти такой же достоверностью описывает психологию мужскую: для авторов-дам это великая редкость. Вот Свенельд — хоть и молодой, а по современным меркам даже очень молодой, мужчина, тем не менее много переживший, много страдавший, много совершивший, и не только доброго, действительно смертельно влюблён в Ольгу, жену своего сюзерена. Однако это не романтическая история по типу Тристана и Изольды: сначала воевода рассчитывал использовать княгиню в своих целях, как делал до того со множеством женщин, в том числе и высокопоставленных. Но незаметно для себя попался в древнейшую ловушку страсти и теперь не в состоянии из неё выбраться.
Да, он типичный «плохой парень», антигерой-любовник, какими полны «дамские» романы. Он одновременно расчётлив и порывист, холоден и яростен, эгоистичен и самоотвержен. Всё это появляется у него и на войне, и в интригах, и в любви. Но подаётся вовсе не просто так, «чтобы было», а вырастает из его характера, бэкграунда и актуальных обстоятельств, а потому выглядит достоверно.
Модная ныне романтическая линия в стиле слоубёрн, безусловно, имеется и тут. Но выглядит тоже не искусственно — все замедления, сомнения и метания Ольги и Свенельда вполне логичны и обоснованы их положением. И всё же порой страсть прорывается и грозит затопить этих двоих, они насилу держат себя в руках, не давая себе сорваться в любовное безумие:
«Голова закружилась, и Ольга не поняла, как он обернулся вокруг неё. Словно змей вокруг жертвы, не выпуская из кольца объятий. И вот они стоят лицом к лицу. Её ладони лежат у него на плечах. Свенельд обнимает её шею одной рукой, другой скользит вниз по спине, по ягодицам, прижимает к своим бёдрам, заставляя чувствовать напряжённую твёрдость своего возбуждения. А его губы приникли к её губам и размыкают их с нетерпением. И она покоряется ему с готовностью и даже с радостью…»
Но Свенельд не просто мужчина, а Ольга не просто женщина, они — важные фигуры истории, и каким-то мистическим чутьём прозревают это:
«Кто говорил её устами ныне? Она ли сама или высшая сила? Её вещая кровь? И кто вкладывал в её голову мысли? О том, что её доля — не обычное женское счастье… Её доля — созидать державу. А это значит — поддерживать Игоря, растить Святослава, в жилах которого текла божественная кровь великих предков. Её доля — направлять силу, подобную силе Свенельда, в русло, в котором она не разрушит, а напитает родную землю…»
Этот крест ответственности и власти — почти сакральной — становится очевиден в кульминации романа, когда Ольга публично объявляет о том, что она внучка Олега Вещего и таким образом Святослав, её сын от Игоря, претендует на власть среди всех славянских племён. При этом она знакомится со своим настоящим отцом — Олегом Моровлянином, чье историческое существование сомнительно, но в романе он выглядит вполне живо и ярко. Кстати, хоть в заявлении Ольги всё чистая правда, доказывает она её с помощью подделанного её ближним человеком документа, что вновь не даёт её образу перетечь в сусальную благостность — она выглядит живым человеком и правителем с неоднозначными поступками.
И вновь, как повелось в предыдущих романах, закидывается крючок на основной конфликт следующего: злодейка Предслава настраивает против Святослава и Ольги старшего сына Игоря Олега.
Стоит вновь похвалить стилистику вещи — я это делаю в рецензии на каждый роман, но они того достойны: читаются по-прежнему легко и радуют красочными, легко визуализирующими картину описаниями. Вот, например, адище и хаос битвы у моста через реку Рива, где русы сдерживают страшный натиск византийских катафрактариев:
«Когда он вынырнул, вокруг творилось что-то невообразимое. Рушился мост, сыпались камни, падали раненые и мёртвые воины и кони. Наверное, так выглядел христианский ад. Егри слышал эту баснь — сон, приснившийся одному монаху из монастыря с Сангария. Кажется, там было что-то про людей с лицами темнее смолы, с красными глазами убийц. У некоторых раздулись и посинели щёки, у других губы запеклись в жутких кровавых ухмылках, у третьих языки вывалились изо ртов. Все эти люди сейчас были вокруг…»
И тут же, среди этого ужаса, мелькает почти юмористический эпизод с призыванием русским воином на помощь древнего карфагенского воителя Ганнибала.
А кровавое смятение боя сменяется прекрасной, хоть и грустноватой приморской идиллией:
«Под лунным светом в отблесках костра розовато мерцал песок. Размеренно набегавшие на берег морские волны подкатывали к костру и отступали, оставляя на песке белые дорожки пены. Будто царапины от когтей неведомого зверя, что протягивал лапы, желая то ли погреть их у огня, то ли потрогать сидевших вокруг костра суровых мужей».
В общем, история продолжает быть красивой, интересной и глубокой. Надеюсь, так будет и дальше.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.