Рецензия на роман «Небесный этюд»
В сорок второй год под Краснодаром попадает парень, которому история была скучнее всего на свете. Арсений на лекции про Халхин-Гол рисует под партой самолёты, дома у него над камином висит портрет прадеда с орденами, а отец то и дело спрашивает, знает ли он, кем этот прадед был. Всё это его раздражало и пролетало мимо ушей, пока во время учебного полёта гроза не выбросила его из своего времени в кабину горящего ЛаГГа, где вокруг уже мессеры. Войну, которую он не хотел знать, ему теперь придётся прожить самому. Завязка предсказуемая, но автор с этой иронией не носится и в читателя ею не тычет, так что она не мешает.
Первое время он почти не воюет, а привыкает к людям, которые считают его своим Колькой Соколовым. О самом Соколове он не знает ничего, ни родни, ни привычек, ни даже имени механика, и выезжает в основном на том, что осталось от прошлой жизни, на тренажёрных навыках и хорошей памяти. Пару раз он едва себя не выдаёт. Кондрат, механик, удивляется, что раньше парень про увод машины в управлении помалкивал, а тут вдруг разобрался, что балансир не подправлен. Комэск припоминает, каким робким тот прибыл, чуть не крестился перед вылетом, а вернулся из боя, сбив мессера и командуя по рации уверенно, словно давно летает. Соколов сваливает всё на удар головой, и ему пока верят.
Мне в этих главах было интереснее читать не про воздушные бои, а про то, как устроена жизнь полка. В приметы тут верят всерьёз, бреются перед вылетом, называют вылет крайним и никогда последним, и Соколов, которому раньше это казалось стариковскими суевериями, спокойно перенимает такие правила. Матери настоящего Соколова приходит письмо, адресованное сыну, которого уже нет. Арсений садится и пишет карандашом коротенький бодрый ответ про здоровье и хорошую кормёжку, чтобы женщина за тысячу вёрст не начала хоронить сына раньше времени. Сказать правду он не может, а отмолчаться было бы слишком подло.
Была одна линия, на которую я поначалу возлагал главные надежды. Лётчик, которого Соколов вытаскивает из горящего самолёта и с которым потом полтора месяца лежит в одной палате, оказывается Петром Вороновым. Такую же фамилию носит сам Арсений в двадцать первом веке, и я уже приготовился к встрече правнука с прадедом. Но всё оказалось не так гладко. По семейным рассказам прадед Арсения пошёл воевать только с сорок третьего, летал на яках и был родом из-под Моршанска, а этот воюет в сорок втором на Дону, на лагге, и родня у него воронежская. Совпадение, решает Арсений, и я, честно говоря, рад, что обошлось без дешёвого узнавания.
Аэродром с запахом бензина и полыни в последних главах сменяется тыловым госпиталем, где слушают у репродуктора про прорыв блокады и играют в домино с сапёром, который наизусть помнит все кости в наборе. Манера письма тоже меняется, фразы становятся короче и суше. В финальной сцене это идёт ей на пользу, разговор выходит почти будничным. Санитарка Маша читает вверх ногами адрес на конверте, узнаёт имя Петра, погибшего в августе, и не верит Соколову, когда он говорит, что вынес того из боя живым. За один сентябрь к ней уже трое подходили с таким же утешением.
Смущает меня то, что Соколов уж очень часто оказывается прав. Руки всё помнят, чутьё не подводит, немецкий приём он применяет раньше, чем до него дошли на этой войне. В отдельной сцене это выглядит красиво, но чем дальше, тем больше мне хочется, чтобы он однажды крупно ошибся и за это заплатил, иначе его тренажёрное превосходство сделает любую опасность игрушечной. Это только первый том, и заканчивается он на госпитальной койке, так что подожду продолжения и посмотрю, куда всё повернёт.