Рецензия на роман «Ледяные Небеса, цветущий Ад, тысяча ли до весны. Белая цзюань.»
КОГДА ЖАРКО В ЛЕДЯНЫХ НЕБЕСАХ, А ДО ВЕСНЫ ОДИН ШАГ
За восторженный сумбур прошу прощения у читателя данного эссе.
Этот никчемный впервые за много лет читал книгу, не как человек, изучающий литературу, а как обычный обыватель, с восторгом, волнением и нетерпением. А сел записать по поводу прочитанного несколько строк – и голова кружится, как у влюбленного школяра.
Такое случается со мной все реже и реже, чтобы начал я чтение, открыл пролог – и пропал для пыльного мира надолго.
Уже много лун странствую я по горам и долинам Западной Хань, вместе с персонажами этого удивительного романа. Путь, к счастью для меня, получился долгим, потому что роман я читаю по мере его написания, и постоянно перечитываю. Пожалуй, чаще я перечитывал за всю жизнь только «Путешествие на Запад» и «Войну и Мир».
Псевдоним автора - Чжигуй Моцзянь – глубже заложенной в него иронии, он не маска, а честное предупреждение: перед вами текст, живущий внутри китайской традиции, дышащий ею. Это существование настолько органично, что приходится себе напоминать – это не перевод китайского фентези, «оригинала на языке оригинала» не существует.
Но в то же время, не смотря на «китайскую китайскость», перед нами полноценная русская проза, в которой качество литературного языка выходит далеко за рамки требования к жанровой литературе. Это не жанровая, это просто настоящая литература, подлинным главным героем которой всегда будет не персонаж и не идея, а именно литературный язык.
Прекрасный язык, тем не менее, требует прекрасного, крепкого, захватывающего сюжета. Пересказывать роман я не буду – для этого понадобится писать другой роман. Для возбуждения любопытства читателя я расскажу об особенностях текста на примере пролога и первых глав, и немного о персонажах, с которыми мы там встречаемся
В двенадцатую даосскую обитель - Огненный Предел, оплот оружейного дела, где пробуждают духовное оружие - являются судебные приставы. Старший ученик Е Цян подозревается в зверских убийствах деревенских детей. Доказательства налицо, народ под стенами требует казни, власть жаждет скандал задушить, а завистники обители только того и ждут, чтобы разрушить столетний Нерушимый мир.
Последний и самый юный из Пробуждающих, Нефритовый князь Цин Юйчэн - затворник, не знающий даже имени, данного ему при рождении, тайно покидает обитель, чтобы самому расследовать дело и спасти обвиняемого.
Детективный сюжет для традиционной китайской жанровой литературы дело довольно привычное. Мистический детектив – тем более. Можно вспомнить, к примеру, новеллы Пу Сунлиня, написанные в семнадцатом веке. Искушенный читатель настраивается на нечто подобное, пока само дыхание текста вдруг не подскажет ему, что это лишь верхушка айсберга, а то, что последует дальше – превзойдет все ожидания и уведет очень далеко от отправной точки. К середине романа не вдруг-то и вспомнишь, с чего все началось. То, что могло быть новеллой, вдруг разрастется до эпоса, камерная пьеса обретет мощь симфонии.
Отдельно хочу сказать о творческой находке, которая меня сразу удивила и подкупила: пролог прозрачно, ненавязчиво, без грубого подражательства, но на уровне стилистики достаточно уверенно отсылает к «Ши цзы» Сыма Цяня. Читателю предлагается жить внутри мира, о котором уже написаны летописи. Приём, дающий невероятное ощущение достоверности! Тут срабатывает старая даосская магия – автор знает больше, чем говорит, но все, что остается «за сценой», начинает работать на глубину и фактуру текста.
Повторюсь еще раз, это настоящая проза, тёплая, плотная, язык шероховатый и живой, изукрашенный ровно настолько, насколько позволяет жанр. И при этом совершенно лишённый нарочитой переводной условности, от которой часто страдают русские сочинения в китайской эстетике.
Текст звучный, звукописный - подводчики грохочут телегами, торговцы спорят о ценах, старик на повозке по-человечески допытывается у юноши, холодно ли в темнице под Пятицветной башней. Юноша, переодетый Пробуждающий, вежливо уклоняется от ответов, а читатель, зная правду, тихо млеет от этой игры в прятки. Автор блестяще владеет приёмом двойного дна: одна и та же сцена читается на бытовом и на трагическом уровне. Вот возчики умиляются горам, «золотистым, словно мёдом облитым», и не ведают, что рядом едет человек, впервые за жизнь увидевший большой мир — и не знающий, как его зовут по-настоящему. Таких маленьких эпизодов, которые кажутся почти случайными – в тексте звездная россыпь! Иногда проскочит, промелькнёт что-то в прямой речи пусть даже малозначимого персонажа, и у меня сердце сжимается. Тронуло! Задело, царапнуло, ковырнуло! Настоящий праздник - после модной гладкописи, не оставляющей на сердце следов.
Сам я не понимаю, зачем читать то, что следов не оставит.
Пейзажи здесь отдельное искусство, и они решительно не похожи на дежурные «горы, окутанные туманом». Небо накрывает долину чашей, «по которой словно кто-то густо растянул большой кистью тушь» - а если вы пытались хоть раз нарисовать тушью какой-нибудь шаньшуй, то просто рукой чувствуете это движение кисти.
Сверкающий серебром челнок Ткачихи среди алеющих облаков - это не просто красиво, это практически взлом культурного кода. Звёздная легенда о Пастухе и Ткачихе снова остается за сценой, но она буквально звучит оттуда и наполняет эпизод совершенно неповторимой мелодикой.
Юмор в тексте тонкий, изящный, ненарочитый: Огненный Предел в трудные времена управлялся главой «с лёгкостью, подобной непринуждённости уличного вертельщика тарелочек: уже десяток крутит на тростинках, а ему ещё подкидывают». Меня весьма позабавило именно сопоставление несопоставимых масштабов, когда глава Огненного предела сравнивается с площадным штукарём. Аромат приключений на постоялом дворе «удивительно похож на запах тушёной свинины и пирожков» - здесь и ирония, и точность, и озорная деконструкция жанра странствий, причем совершенно для китайской литературы традиционная. Потому что еда – это важно! Вспомним, как трогательно относится к съестному Джу Бацзе, спутник Сунь Укуна, с каким аппетитом едят разбойники-патриоты в «Речных заводях»!
Особенно сильное ощущение доставляют психологические детали, которых в тексте с избытком. Пробуждающий Мо Юйчу, пережив резню на горной дороге, от боли лишь «поскуливал не громче новорождённого щенка» - и это корябает страшнее любого крика. Лю Цилань, провожая господина, завязывает ему пояс и «пару мгновений сидит, прижавшись головой, не смея плакать». Никакого надрыва, всего один жест, и сердце сжимается.
Умение показывать чувство через предмет и жест – вот подлинная авторская зрелость.
А эта удивительная прелесть живой простонародной речи, где старинные формулы вежливости уживаются с деревенским простодушием!
Автор чутко передаёт градации обращения по возрасту и статусу – и снова повторюсь, естественно, не для того, чтобы показать осведомленность. В тексте все это живёт и играет.
Сцена, где старик подозревает в юном всаднике «сына некогда обожаемой наложницы или плод порочной связи» - маленький и очень трогательный шедевр бытовой наблюдательности. Для сюжета не так уж важен этот старик, и то, что он думает – но в эпизоде каждая его морщина нужна и важна.
Роман построен на скрупулёзном знании истории Западной Хань и даосской мифологии - и это не декоративная, а работающая учёность. Девизы правления с точными датами до нашей эры, система чиновничьих рангов, меры ли и фэнь, даньтяни и ци, игра вейци (та самая, что у нас зовётся го), легендарный покровитель ремёсел Лу Бань, владычица Запада Сиванму, Пещерные Небеса, и многие другие реалии и персоналии – это как бы второй слой звучания текста, дополнительный объем описываемого мира. Причём автор не сыплет терминами напоказ, а даёт изящные примечания, как в уважающих себя академических изданиях китайской классики, и пояснения эти читаются сами по себе как маленькие эссе.
Достаточно достоверно и психологически честно показывает автор и мрачные стороны жизни в этом пространстве быта и мифологии.
Волна демоноборчества, когда доноса хватало, чтобы лишиться головы, а родню казнённых выкорчёвывали «до третьего колена» - не выдуманное мракобесие, а вполне реальная ханьская практика доносительства и построенная на ней карательная система. Мать, прячущая сына в лакированном ящике из-под книг и толкающая его с повозки под колёса погони - сцена, которая могла бы принадлежать перу историка, и она страшнее любых батальных сцен.
Роман ведёт прямой и уважительный диалог с классическими китайскими приключенческими романами, в этом его дополнительное очарование. Заголовки глав, как в «Речных заводях» Ши Найаня или в «Путешествии на Запад» У Чэнъэня, оформлены традиционными подзаголовками-резюме. И снова - это не подражание, а дыхание жанра. Старые китайские романы так и строились — короткие главы-эпизоды с кратким содержанием в заглавии, чтобы читатель, заснувший над свитком, назавтра легко продолжил. Читается же всё это по-современному динамично: смена точек зрения — от главы-стратега до простого возчика — приходит на смену хроникальному регламенту. От чего ритм текста становится ещё более живым.
Как в «Путешествии на Западе» за фантастическим сюжетом порой прячется остроумная сатира на чиновничество и духовенство, так и здесь - за духовными мечами и Нефритовыми князьями, как за элементами декорации стоит очень земная история о коррупции, зависти и цене репутации. Духовное оружие — роскошь и знак принадлежности к знати, «ради обладания которой все средства были хороши»; обители, поклявшиеся в вечном мире, исподтишка душат друг друга и независимые кланы. Это в точности тот механизм, который в «Речных заводях» толкает героев к мятежу: мир, в котором закон — прикрытие для сильных, а честь — единственная настоящая валюта.
И наконец — почему книга необходима к прочтению современному любителю жанра.
Во-первых, потому что она отвечает на главный запрос аудитории, воспитанной вэбновеллами, но уже уставшей от конвейерных клише.Вся фентезийная атрибутика, присущая китайскому фэнтези, встроена в продуманную, экономически и административно логичную систему, где у каждого явления есть причина, а у каждого события - последствия. Почему в Огненный Предел не принимают женщин, почему обители боятся обители оружейников, зачем казна держит мастеров на довольствии — на каждый вопрос есть ответ, вшитый в историю мира.
Во-вторых, это редкое сочетание современного темпа и классической ясности прозы. В тексте нет бесконечных боёв ради боёв, нет динамики ради динамики, зато есть нарастающее напряжение.
А когда приключения всё же начинаются, читая - замираешь: сцена на заснеженной черепице часовни, где переодетый Пробуждающий крадётся за незнакомцем к кумирне Лу Баня, оживает и выглядит ярче, чем в кино. Потому что читатель становится частью текста, потому что он уже живет в нем. Живет и сопереживает.
А из сопереживания рождается любовь, способная растопить и ледяные небеса.
Тарас Витковский