Рецензия на роман «Легенды зимы. Верба и гранит»

«Верба и гранит» - очень интересный опыт мини-романа, выстроенного как сочетание СЛР, городского фэнтези и мистики, причем балансирует на грани между ними настолько тонко, что до самого конца остается вопрос, чего же там больше. 

Если исходить из завязки, то это классический любовный роман, где молодой человек знакомится с необычной девушкой по имени Уна. Её необычность подчеркнута во всем – в одежде и внешнем виде, в имени (которое является, как оказалось, усеченным финско-ижорским), внешности, манере поведения. Она чем-то цепляет героя с самого начала, но, как оказалось, цепляет и он её тоже - и между ними вспыхивает роман. И тут начинается раздвоение сюжета на мистическую и реалистическую составляющие, причем автор до конца выдерживает баланс между ними. Вероятно, он решил этот вопрос для себя, для предполагаю, что читатели разделятся на тех, кто поверит в мистическую (фольклорно-фэнтэзийную) составляющую, и тех, кто спишет все на ненадежного рассказчика, мистификацию и подведет под все реалистическую составляющую. Является ли такая открытость финала осознанным выбором? 

Ключевой вопрос здесь в том, является ли Уна - знакомая а позже любовница главного героя - человеком или русалкой? Её образ «чуди белоглазой» как она себя в шутку называет, намеренно выдержан двусмысленно -в ней загадочно и её происхождение, ведущее к ижорско-финским поселениям севера, и сны, которые снятся главному герою с начала их романа, и изменения которые в нем происходят. Но при этом точки в вопросе не поставлено - и как предполагаю, это сделано намеренно. В конце концов и кошмары, и ухудшающееся самочувствие главного героя в итоге оказывается возможно списать на сидящую в нем, и, в конечном счете, проявившуюся инфекцию. 

Хороши описание Петербурга - «Верба и гранит» подчеркнуто выстроена как городской роман, и локации там донельзя конкретны. Очевидно, что петербуржцам либо людям, хорошо знающим город, будут откликаться и перемещения героев по тем или иным местам, и множество узнаваемых деталей - от погоды до мест студенческих тусовок. При этом, у человека, не знающего город, тоже не будет возникать чувства потерянности - перемещения и локации важны, но не критичны для погружения в текст.

Спорным для меня оказался «профессиональный» лор романа - к какой же конкретно среде относится главный герой и компания его друзей? Изначально они подаются как интеллектуалы, выпускники гуманитарного факультета, и приятельница рекомендует главного героя Уне как «специалиста по Гончарову». При этом он работает на некоем промышленном предприятии, и его работа выглядит вполне пролетарской - вплоть до того, что в определенный момент он встает у станка. В другие же моменты занимается документацией, запуском двигателя и даже переводами. Я понимаю, что не все выпускники гуманитарных вузов идут по прямой специальности - но тут слабо обоснован это разрыв между теорией и практикой. Все-таки, интеллигенция или пролетариат?

Профессиональная линия вообще смотрится наиболее искусственной в иначе очень логичном и едином тексте - потому что не вполне понятна её роль. Почему на работе не замечали ухудшающейся вид и состояние героя, который, однако, сразу же определяют его товарищи, когда он является к ним на встречу (и идентифицируют его как результат либо колдовства, приворота - либо начинающейся инфекции, причем этот вопрос, намеренно или нет, тоже не проясняется до конца)? Можно было предположить, что личная жизнь главного героя скажется на работе - например, он окажется неспособен надлежащим образом выполнять обязанности - однако этого тоже не происходит. Кульминацией тут является его чудесное спасение от отлетевшей фрезы - но чем было это спасение? Счастливой случайностью или вмешательство русалки все же защищало своего избранника?

Впрочем, тема дружеской компании, перестукавшейся обо все углы студенчества, раскрыта очень красноречиво. Кому-то может даже показаться, что слишком красноречиво - и образы некоторых персонажей, в духе «Мишлена», Полковника или Валерии немного утрированы - впрочем я бы это отнес не столько к самим персонажам, сколько к языку, которым они описаны и которым они говорят.

И остался не вполне понятым момент с болезнью девушки. Либо она была русалка (я, конечно, уловил отсылку на Русалочку Андерсена, которая испытывал боль от прикосновения ног к земле), и её болезненное состояние было связано с её природой? Либо это следует трактовать реалистически - но тогда её болезнь проявляется в начале, где главный герой помогает ей добраться до дома, а потом исчезает - и только в конце мы узнаем, с её слов, что она «согласилась на экспериментальное лечение» (лечение чего?). Опять же не виду как это сыграло в перспективе всей истории. Потому что идею о том что девушка чем-то тяжело больна, автор, как будто, забывает, чтобы вспомнить буквально на последней странице.

Очень понравился момент, когда всплывает случайно найденная дореволюционная книга - оказывающаяся тем самым недостающим фрагментом, который дает возможную разгадку личности Уны - здесь очень хорошо выглядит и обращение к финно-угорском фольклору Ингрии, и стилизация под официальный язык Российской империи.  Было бы кстати, интересно, если бы в печатной версии книги эти фрагменты были набраны в дореформенной правописании. 

Случайность, с которой книга попадает в руки главного героя, хотя и кажется маловероятной, но не невозможной - как в романе, так и в реальной жизни. 

Теперь по поводу языка, который написан роман. Язык хороший, живой, образный, полный прибауток, студенческого и просто городского фольклора. Это придает тексту фактурность, расцвечивает его живыми эмоциями - вот, как хотя бы:

На лифте я не поехал – это допотопное чудовище, запертое в старомодной решетчатой шахте, с первого раза внушило мне опасливое уважение: я тебя не трогаю, ты меня не трогаешь, аминь. 

Я вполне отдаю себе отчет в субъективности этой оценки, но все же на мой вкус, иногда таких вот украшений и мини-отступлений становится слишком много. Когда в описании простых действий вдруг выплывает что-то вроде:

«Зебру» на Первой линии пробегаю перед самым носом трамвая, ловя глазами недовольное лицо вожатой: сожалею, но масло, пролитое косорукой Аннушкой, съели мои ручные сфинксы, так что головы Берлиоза сегодня не будет 

Это уже воспринимается не столько, как богатый, фактурный слог, сколько как избыточность, заслоняющая то, что фактически происходит на страницах. Очевидно, что никакой четкой грани между «достаточным» и «избыточным» провести невозможно, это исключительно вопрос личного восприятия. 

В целом же у нас имеется добротный мини-роман (скорее новелла) с отличным городским колоритом, чувственной любовной линией и мистическо-фолкльорным подтекстом. Думаю, работа имела бы хорошие шансы на конкурсе мистического рассказа или произведений про Санкт-Петербург.