Рецензия на роман «Семейное дело»

Рецензия на роман «Семейное дело» от лица главного героя, Эдмунда Фарроу

Я привык оценивать чужие дома по количеству окон, а чужие похороны — по стоимости катафалка. В Вентмор-Грейндже окон было четырнадцать, а гроб стоил за двести крон. Полгода моей прежней жизни лежали на четырех колесах и ждали, когда их повезут. Я приехал в этот дом, рассчитав всё до последнего дня: у меня была легенда о незаконнорожденном сыне, сто тысяч крон амбиции и ровно одиннадцать суток до того, как подтопленные архивы Грейвелла поглотят мою выдумку. Я собирался получить за это деньги и уехать. Вместо этого я остался, чтобы понять, почему в доме, где пахнет старым шелком и медной урной, арифметика больше не работает.

За одиннадцать лет ремесла я усвоил железное правило: люди, которым есть что скрывать, ленивы. Они не проверяют телеграфные журналы, они не обходят кладбище, если можно подписать бумагу, и они никогда не ставят шкаф на медные колесики, если под ним нет люка. Сайлас Вентмор, покойный, нарушил все правила. Он жег бумаги в собственном камине, спрятал завещание под половицами и оставил после себя четыре миллиона восемьсот тысяч крон долга. Он заставил меня работать в доме, где хозяин боится слова «насосы», а кредитор считает телеграммы. 

Мой первоначальный план был элегантен в своей простоте. Я рассчитывал на человеческую неохоту делать лишнее. Когда Персиваль Оуд из конторы «Мэнвилл и Дрейк» выехал проверять мою легенду, я купил не молчание, а время. Сорок крон мальчишке-телеграфисту — и депеша из Хейлфорда сообщила, что запись о семье Блэкмор «обнаружена». Я дал им надежду, потому что надежда дешевле разочарования. Но я не учел двух вещей. Во-первых, что Оуду двадцать шесть лет и он не устает. Во-вторых, что в этом доме есть Клара Вентмор.

Клара — это сбой в системе. Она единственная, кто считает строки в телеграфном журнале не из страха, а из скуки. Она единственная, кто заметил, что станция «Хейлфорд арх» — это грамматическая ошибка человека, который хочет казаться ученым. Когда она приперла меня к стене в зимнем саду, пахнущем мокрой землей и железом, и указала на полосу пота на моем пудреном виске, я впервые за десять лет почувствовал себя не мастером, а любителем. Она не стала меня разоблачать. Она сделала предложение похуже: наняла меня. Ей не нужен был самозванец, ей нужен был инструмент, у которого нет имени, нет прошлого и который можно использовать в темноте. 

Мы спустились в нижний коридор, который пахнет известью и горячей водой. Я открывал замок кабинета её отца проволокой, согнутой в телеграфной, и думал о том, что это первая настоящая кража со взломом за десять лет. Я зарылся в нижний правый ящик Сайласа Вентмора и нашел там не золото. Я нашел папку со списками фамилий и суммами от сорока до трехсот крон, против которых стояли кресты. Я нашел документы, подтверждающие, что доля Клары была «внесена в дело» еще в девятнадцатом году, когда ей было двенадцать. Мы все искали в этом доме призрак наследства, а нашли скелеты бухгалтерии. Артур платил мне двадцать тысяч не за то, чтобы я уехал, а за то, чтобы я стоял рядом, когда Оуд вскроет мой подлог. Он платил за то, чтобы в его доме шумел самозванец, пока сам дом закладывают Варренхольмам.

В пятницу, когда нотариус Уэйборн снял печать с двери кабинета, всё пошло прахом. Оуд телеграфировал с вокзала в пять десять утра: письмоводителя Кеттла не существует, депеша от семнадцатого числа — липа. Моя легенда умерла, и вместе с ней должен был умереть Натаниэль Блэкмор. 

Меня спасла не хитрость. Меня спасла Верна Клэйт, нанятая моим же кузеном Виктором играть роль моей выжившей из ума тетки. Она купила письма для моей «матери» по девять крон за фунт у лавочника на Крючковой улице. В пятницу она сидела в гостиной с палисандровой шкатулкой, в которой лежала обгорелая бумага и волосы от театрального парика, и смотрела на Артура Вентмора с тем презрением, на которое способны только профессиональные покойники в третьем действии. Она отказалась лжесвидетельствовать об устном обещании Сайласа, и этим жестом уничтожила Виктора. 

Меня всегда забавляло, как легко люди верят в обгоревшие бумаги. Если в сундуке сгорело всё — это ложь. Если сгорело почти всё, но уцелела хозяйственная книжка про масло и свечи — это трагедия. Люди верят в остатки, потому что остатки похожи на их собственную жизнь.

В библиотеке, пока Уэйборн зачитывал завещание, я сидел у стены. Виктору достались золотые часы. Августе — содержание. Артуру — заводы и четыре миллиона долга. Кларе зачитали, что её доля «внесена в дело» и её не существует. Она выслушала это с вежливым вниманием, а потом сказала: «Мы в одной лодке». 

В тот момент я понял, что проиграл. Не потому, что меня раскрыли. А потому, что под рубашкой, прижатая к ребрам, лежала та самая серая картонная папка из нижнего правого ящика. Я взял её не ради продажи. Я взял её потому, что в доме, где всё опечатано, запирают только то, за что стыдно. 

Я приехал в Вентмор-Грейндж, чтобы взять сто тысяч. Уезжаю с папкой, содержимое которой не стоит ни гроша, но которая объясняет, почему Артур Вентмор сел на лакейский стул в собственном холле. Я рассчитал всё, кроме одного: в этом доме главной валютой была не наличность, а чужая тайна. И я только что украл самую дорогую.