Рецензия на сборник поэзии «Лямурманск»

Светит нам знакомая звезда

Рецензия на новый поэтический сборник Федорова

Быть постоянным хроникёром поэтического быта на литературных площадках — дело неблагодарное, но кто-то должен и это раз… разбирать, скажем так.

Ведь учили горе-филолога Василаки на народные деньги, маленькая бедная страна, так сказать, отрывала каждую копеечку.

Оторвала она той копеечки, конечно, знатно, причем у нас же. Но ощущение того, что талант обязан служить народу, почему-то остаётся.

В общем, держись, народ, твой талант снова идёт на службу!

0. Куда бежишь, тропинка милая

Новый сборник Федорова — много о чем, но в том числе и о том, как старый добрый аналоговый разум пытается выжить в трещащем по швам цифровом кибер-парке.

Справедливости ради: я не увидел в этом сборнике какого-то совсем нового Федорова. Но скажу честно — мне более чем нравится тот, что и прежде. Едкая фиксация человеческих сдвигов и бзиков (парад очередных сектантов, знакомый ещё по текущему блогу поэта), тотальный самоироничный психоз, геологоразведка уличного абсурда и диалог времен — вот вам беглый взгляд. Но от сборника к сборнику эта оптика становится всё острее, а экзистенциальный сквозняк — холоднее.

1. Этнография городского безумия

Федоров, судя по всему, любит коллекционировать чужие ментальные девиации, во всяком случае, многие его стихи — это целый парад разнообразных одиночных и массовых бзиков. В новом сборнике под его прицел попадают и адвентисты седьмого дня с их культом Ветхого Завета («Полюбите адвентиста»), и баптист Котян, толкующий Библию американским слогом («Один Котян на свете жил»).

Не скрою, в блоге поэта, который служит мне почти ежедневной подпиткой какой-то поэтической эманацией, я уже высказывался и пародировал такие мгновенные зарисовки. Потому прямо хочется свою одну такую реплику взять в эпиграфы для этой главы:

Бродил поэт по зоопарку:

На нос очки, в блокноте мысль,

Презрев текучку и запарку…

А на него глядели

Мы.

Но прелесть автора в том, что он никогда не возвышается над этим «зоопарком» с блокнотом в руках. Не щадя чьих-то пусть милых, но не очень логичных развлечений, он равным образом не щадит и себя, и это — его честность.

Если в голове после магнитной бури «стало слишком много дури», а за ЦСКА и Краснодар уже не осталось нервов болеть («Черствей, душа моя, черствей») — тут не до барских поучений. Поэт честно делит со своей эпохой и пени по ЖКХ, и нашествие чертей, и параноидальный зуд.

А потому довольно скучное, на мой взгляд, коллекционирование сектантов в их ассортименте — вдруг вырывается из плоскости в вышину смыслов, потому что поэт и тебя, читатель, не почешет ласково за ушком — мол, зато ты какой у нас умненький. И себя не поднимет над этим болотцем — тоже. Ни один из нас не лучше, ибо в ведре помоев не может быть капли чистой воды.

2. Тоска по кнопке Save: Псевдоактуальность эпохи

Один из самых пронзительных мотивов книги — столкновение человека уходящей эпохи с миром победившего сетевого хаоса. Когда провайдер блокирует привычный «хрен без VPN», нейросети оживляют мертвецов на ютубе, а реальность требует ежесекундного онлайна, зрелому сознанию хочется лишь одного — забиться в одиночный режим.

Мы все — дети своей эпохи. И когда эпоха плавно меняется, и нарастает ощущение своей устарелости — каждый делает свои выводы из этого: кто-то странные, кто-то мудрые.

Взращенное стрелялками нулевых, наше поколение даже и в знакомых сферах уже не угоняется за новыми модами и веяниями в сетях и играх.

Что говорить, я своему шестилетке-сыну включил родную до боли стрелялку 2002 года. Его реакции, привыкшего к серверам Роблокс — бесценны:

— Папа, а где все? Я что, один тут? С этими монстрами?

— А что такое сейв? А что это даст?

А мы ведь, собравшиеся тут — ещё те, поколения «Штирлиц зашёл за угол и сохранился».

Но мысль тут в другом — как себя вести деду, в пёрышках, в крошках из соломы и сохраненок эпохи Веб Один Ноль в этой реальности? Стесняться?

Представил себе этакого старого трубача -джазмена из биг-бэнда тридцатых, который пошел к внуку на диско-танцы под Бони М. Шляпа, труба горит медью, губы как тапки от мундштука…

В чем прелесть Федорова в этой схеме?

О, тут тонко. Он горд своей эпохой в этой новой эпохе, он четко понимает, что это и есть ход времени. Так осенний лист, даром что его личная песенка, в общем, спета — гордится тем, что он часть этой переменчивой вечности, ее обязательный элемент.

3. Изнанка страсти и «клеёнка с цветочками»

Федоров мастерски умеет выворачивать наизнанку привычные культурные коды. Взять хотя бы едкое препарирование латиноамериканского надрыва «Bésame mucho» в стихотворении «Сквозь окошко девичьей спальни». Снаружи — дешевая экзальтация («Беса мне! Мучить!»), сальный клочок бумаги с телефоном и показной рок-н-ролл. А внутри — горькая изнанка: страх потопать пешком по копоти бульваров, жвачка во рту и отчаянное «Неужели ты зря худела?»

Поэт здесь беспощаден, но эта беспощадность держится на редком балансе. Как качественная клеёнка на стол: сверху — пестрый узор из иронии и едких цветочков, а под ним — глубокий, прочный базис из честного сердца и скрытого сострадания к тем, кто запутался в собственных фальшивых ролях. Героиня не выпадает из его поля зрения — он судит ее строго, но болеет за нее до последнего.

4. Монтаж катастрофы: Финальный аккорд

Вершина сборника — апрельский цикл 2026 года, где стихи рассыпаются на автономные, звенящие стансы-осколки. В тексте «Почему Володька сбрил усы» поэт использует жесткий монтажный принцип: антисвязность, если угодно. Намеренная раскрошенность взоров камеры, в которой тем не менее хаотичности нет как нет: это планомерное взятие проб и срезов с реальности, и пестры именно взятые керны из этой практической геологии на безумной местности.

Здесь происходит тончайший слом: привычная советская уверенность из песни Пахмутовой про «надежду — компас земной» аннулируется наотмашь. Звезда чужая, карта сгорела. Точно так же лёгким сладким дымком сгорает утесовская Одесса, за которую теперь если и сказать — то за другое. Стерильная городская плитка, где нормальной грязи уже не сыщешь, но девушки в нее точно так же порой падают.

И совсем уж пронзительный мотив в этой же строфе — а не написать ли пьесу?

Тут я начну просто наваливать автору своих собственных печалей, я это сознаю — но реальность у нас с ним одна и та же.

Весь двадцатый век литература успешно создавала романы, которые романами давно не являлись.

А драматургия в этом смысле стояла особняком — самая передовая мысль, самые смелые эксперименты разворачивались — но тревоги отнюдь не вызывали. Потому что и Брехт, и даже Беккет — это было «за жизнь», в лёгком флере смелого безумия хихикала та же самая витальность и крепкие здоровые корни людей, намеренных в итоге навести порядок в мировом бардаке.

Сегодняшняя драматургия производит очень удушливое впечатление: словно театр доигрывает пьесы на сцене тонущего Титаника, и улыбки на лицах у них лишь для последнего селфи: чтобы помнили, мать вашу!

А потому «написать пьесу» в федоровской строке для меня звучит скорее как угроза: мол, а не сдаться ли ко всем чертям, спустить флаг и податься в нынешние заупокойные драматурги, коль девы все так же неуклонно находят, куда упасть лицом даже среди чистоты нынешних панелей и поребриков!

А финал стихотворения сбрасывает маски окончательно: добрый рыцарь Ланселот растерянно сидит на галерке, пока лирический герой на игрушечном самолетике идет на таран башенки (в чем нет ни грана веселья, будем честными!).

В душе построен храм из «скачков энцефалограмм», мир сошел с ума, но поэтическое слово продолжает фиксировать это крутое пике с олимпийским спокойствием.

Подытоживая

Федоров в новом сборнике не учит жить и не пытается казаться моложе своих лет. Старше — тоже, и это вторая половина истины.

Он просто отстаивает свое право, право осеннего листа быть частью меняющейся вечности.

Листа с глазами и поэтическим даром.