Рецензия на роман «Костяной плектр для Терпсихоры»
Приступая с ножом препаратора к корпусу романа, тщетно пытаюсь унять трясущиеся руки. Прочитанный текст ускользает, оставляя по себе разрозненные яркие пятна и ощущение глыбы, к которой непонятно как подступиться. Чувствую себя самозванцем, профаном в храме, Пенфеем, Ликургом. Понимаю, чем это грозит, но не могу не продолжать. Надеюсь только, что вакханки заняты мистерией, а Родопы — это просто сигареты такие.
Итак, приступ первый. Стена. Точнее, стенка. Шар голубоватого стекла. Там, за стеклом, девчонка застыла в чудовищном по напряжению балансе на одном пуанте, как в Розовом адажио. Под ней пружина текста, всё плотнее и туже стягиваемая ключом с каждым оборотом-главой. Вот-вот отпустят, и фигурка начнет свое бешеное вращение, раскидывая в стороны снежинки — детские травмы, родных, друзей, соперниц, любовника, всё то, что пошло зовётся нормальной жизнью. Первый слой, прозрачная стенка, — это терапевтический роман о творчестве и ПТСР, на манер водолазкинского "Брисбена". Написанный так, что не оторваться, но зубчатые колеса, приводящие пружину, оставляют на душе (в чувствилище?) глубокие борозды даже не личного сопереживания, а бессловесного понимания неизбежности финала.
Приступ второй. Золотые монеты смыслов на дне скалистого порога. Они не просто посверкивают сквозь толщу рейнской воды, они, будучи однажды замечены, впиваются в зрачок своим тусклым гипнотическим блеском, и уже не отпускают. Смыслы эти тяжелы и требуют определенной историко-философской подготовки. Некоторые из них щедрая Жрица бросает читателю прямо в ошалевшее от услышанного в лицо, а некоторые прячет под второе дно. Так, скабрезно-плотский образ ницшеанской плётки должен намекнуть проницательному читателю на совсем другого Ницше. Те самые диалектические борьба и единство аполлонического и дионисийского начал. Аполлоническое — строгость форм и линий здания на 2-й Фрунзенской, строгость преподавателей, ставящих форму и линию в центр самого танца, добивающихся бесчисленными повторениями совершенства выразительного движения, безжалостный бог, выгибающий золотой лук человеческих тел до хруста тетивы и связок, через не могу и через не хочу. Плектр на жестких струнах музиной лиры. И дионисийское — сигарета украдкой, вино, экстазы богообщения, медитативные эпизоды, прерываемые требовательными аполлониками. Плющ на венце богини. Второй слой, скрытое сокровище, — совершенно ницшеанское рождение трагедии из духа музыки.
Приступ третий. Трагедия. Может ли богиня быть мстительной сукой? Для ответа на этот вопрос стоит понимать, что в Терпсихоре слишком много дионисийской подвижной свободы, и слишком мало яростной логики Мусагета. И вот сын музы танца погибает от удара собственной лирой, а сын музы поэзии и философии — растерзан вакханками в приступе экстатического безумия. И вот эти жертвы — символические переходы от вакханалий к оформленной эстетике орфизма, и от сдержанности орфиков к аполлоническому совершенству формы, — воплощаются в тексте романа в высшую форму ритуального действия, акт предельного отождествления жреца с богом. Третий слой, орфический, — совершенство для богов, для живых — бесконечный подъем по ступеням пирамиды. А Пётр зря беспокоится, договорятся как-нибудь, сёстры всё-таки.
Лирическое отступление, оно же бегство. Мы с тобой, уважаемый читатель, имеем дело не просто с великолепно написанной боллитрой, а с возвышенным размышлением о судьбе людей искусства и границах, которые нельзя переступать на пути к совершенству. Впрочем, что бывает с убоявшимися, мы можем увидеть на примере отставных вакханок (Вера — это Алёна на минималках). Их правдорубный цинизм ("случилась жизнь") готов слететь с них как пыль со спины лошади под одним взмахом аполлоновой плети, в которую уже превратился бывший костяной плектр.
Что ж, теперь можно и расслабиться. Нужное я сказал, а тонкие ощущения — это личное между мною и текстом романа. Ищите в нём что-то своё. Оно там точно есть.