Рецензия на роман «Чуть выше уровня ветра»

Рецензия в трех частях: одном извинении и двух глупостях.

Эпиграф:
ひともとと思ひしきくをおほさはの池のそこにもたれかうゑけむ
(Я думал, что здесь
может расти лишь одна хризантема.
Кто же тогда посадил
другую в глубинах
пруда в Осаве?)

Ки-но Томонори

Извинения.

Первое извинение хочу принести читателю этой рецензии, которая лишь притворяется рецензией, а на деле представляет собой попытку структуризовать сумбурный поток мыслей и впечатлений рецензента, облечь его в сколько-нибудь понятную форму. Уважаемый читатель, боюсь, что никакого представления о романе, прочитав эту рецензию, вы не получите. А получите вы представление лишь о видовой принадлежности тараканов, что бегают под крышкой рецензентского черепа.

Второго извинения хочу попросить у Антона Николаевича. Каюсь, грешен, я поторопился написать свой отзыв на "Костяной плектр для Терпсихоры".  Когда, в перерыве между прочтением "Чуть выше уровня ветра" и написанием рецензии на него, я, ничтоже сумняшеся, заглянул в "Возглашение Каллиопы", то, прочитав первые главы, залился краской стыда. Всё, что я написал в той рецензии, Антон Николаевич сильно и убедительно разбил. Еще до того, как я это написал. Причем теми же словами. Тот случай, когда персонаж (не автор даже!) оказывается умнее, сильнее и честнее рецензента.

Что ж, теперь к глупостям.

Глупость 1. В антракте.

Столик в буфете. На заднике в окне громада Театра. Злые морды коней, снег, вечерние огни.
За столиком две женщины. Справа, левым боком к зрителю на краешке стула сидит Мелифтонгос. Пышный розовый газ юбки открывает её крепкие икры, ступни уперты в пол кончиками пальцев, во всей позе есть что-то жутковато-неестественное. Темные волосы собраны  в тяжелый пучок, высокий лоб охватывает модерновая диадема в виде малахитового побега плюща в платиновой оправе. В правой руке М. зажала светлую отполированную палочку с лопатообразным заточенным наконечником. Выражение лица собранное, решительное и при этом слегка обиженное.
Слева, свободно откинувшись на спинку, Лейколенос. Плотный бархат вечернего платья драпируется крупными складками, подчеркивая полноватые белоснежные плечи и руки. На пышной прическе сверкает золотая диадема. Л. улыбается. Перед ней на столике планшет, поверх экрана которого лежит стилус.

     М.: — Ну и что? Тебе ни капельки не стыдно?

     Л.: — Стыдно? Здесь? Не смеши меня, сестренка. За стыдом нужно ехать на полторы тысячи парасангов к востоку. Так что никакого стыда. Вину я бы испытывала в Париже или Риме, а здесь... Никакого греха я не совершила ни перед тобой,  ни перед собой, ни перед Отцом.

     М.: — Никакого греха?! Да из-за тебя!.. Ты вообще представляешь, сколько сил, сколько боли и страсти уходит на то, чтобы жрец стал Жрецом?! А ты... 

     Л.: — Что я? Не я угробила, может быть, величайшую свою надежду в этом веке. Что это было? Зависть? Месть? Страх? 

     М.: — Ты, стерва, ты! 

     Л.: — Нет! Не я! Я всего лишь даю своим служителям право и обязанность писать свободно! Пётр...

     М.: — При чем здесь Пётр?! Что ты запудриваешь мне мозги?! Ни Пётр, ни Лиза... Он! Он служил мне! Потом он учил моих новых жрецов! А ты... Чем таким ты его приманила? Что есть в тебе, чего нет у меня?!

     Л.: — Творчество.

     М.: — Как будто мои не творят?!

     Л.: — Творят. Но их творения живут, пока они на сцене. От занавеса до занавеса. А между? Смертельная пахота? На износ, до полусмерти. И для кого? Ты посмотри в зал, там если и есть один-два человека, способных если не понять, так хотя бы ощутить то, что раскрывается в танце, так это уже праздник! А мои творят миры, живых людей, и, главное, творят с читателем что хотят. Из одного века в другой? Пожалуйста. Из культуры вины в культуру стыда? На здоровье! Вызвать смех, слёзы, раздумье, подхватить волной сопереживания и довести до катарсиса. За-про-сто!

     М.: — И что? Тех, кто всё это понимает, больше, чем тех, кто воспринимает красоту танца?

     Л.: — Больше. Понимаешь, от всей души танцуют только дети, пьяные и те взрослые, кого этому долго учили, и то не у всех получается. А слово. Слово всегда со смертными. Было, есть и будет. Так и с Ним: прекрасный танцовщик, великолепный педагог, и теперь писатель. И как знать, каких высот он достигнет в этом служении?

Ἀπὸ μηχανῆς θεός

За окном слышен звук тормозящей машины. Хлопок дверцы. Дверь буфета приоткрывается, впуская внезапно яркий солнечный свет. В приоткрытую дверь заглядывает молодой человек с прямым носом и шапочкой золотистых волос.

Руководитель: — Каллиопа, Терпсихора! Хватит! Засиделись. У нас еще третий акт! Атрибуты в руки — и бегом! 

Глупость 2. В театре.

На сцене в декорациях небесного сада на перевернутой кадушке застыл в выразительной позе миэ актер в одеждах синтоистской жрицы мико, спущенных с обнаженных плеч. На его поднятом к небу лице кумадори смеющейся девушки с толстыми щечками. В руке ветка сакаки. Это Амэ-но Удзумэ в образе Окамэ.
По ханамити к Окамэ верхом на быке медленно едет мужчина в парадном черном платье хо с белыми сиро-но хакама. На его голове парик с пучком в форме банта на макушке, на выбеленном лице — мандаринские вислые усы с небольшой бородкой. В руке он держит ветку цветущей сливы. Это Тэндзин в образе Кан Сёдзё.

О.: — Здравствуй, Митидзанэ. Благодарю тебя, то, что ты принес мне вчера, доставило мне удовольствие.

Т.: — Здравствуй, Мияби-но Ками. Я пришел услышать твой приговор.

О.: — Ещё раз скажу: мне принесла удовольствие эта пьеса. Я, как смертная девчонка, ахала и плакала. Мне хотелось помочь мальчику забраться за облака, чтобы он увидел что здесь, выше уровня ветра. Мне хотелось подхватить девочку и укрыть её от судьбы. Впрочем... Кое что меня огорчило. Эти северные варвары с их бесстыдством и пожиранием себя заживо... Скажи, они обязательно были нужны?

Т.: — О да! Видишь ли, Великая Убеждающая, я искал верные слова и великую традицию для передачи образа войны народов с самими собой. И я нашёл только там, в заснеженной Элосы. Это единственная литература, где боль и вина — не причина и не результат, а бесконечный фон, на котором разыгрываются спектакли без начала и конца. Это ощущение может передать словами только русский писатель. И он нашёлся к моему счастью.

О.: — А убивать его с самого начала было так уж необходимо? 

Т.: — Да, необходимо. Чтобы быть самураем, недостаточно помнить о смерти, нужно ещё и умереть. Лучшие стихи пишутся перед сэппуку.

О.: — Но для чего тебе понадобился кролик? Веригири, кажется?

Т.: — Вергилий? Он же тут не сам по себе. Вмешательство богов определяется по чудесам. Если твои чудеса присущи тебе по праву рождения, то мое зеркало — слова. Как лепесток сливового цветка, падая с ветки, делает на миг обыденный пейзаж прекрасным, так и чудо в тексте связывает близкую рощу и дальние горы, протягивает дрожащую нить через век.

О.: — Ах, какой образ! Посмотри в зеркало пруда, в нём я станцую тебе чудо.

Пётр сохранил файл, откинулся в кресле и закурил. Кажется, сегодня он неплохо поработал. Осталось свести концы сюжетных линий и связать их чудом. Что-то мешало ему испытать удовлетворение, какой-то зуд, словно комариный зуммер. Пётр посмотрел в окно. Над заливом круто вверх, надсаживаясь всеми лошадиными силами двигателя Сакаэ, уходил за кромку облаков в невероятной свечке последний на этой планете Митсубиси Зеро.