Рецензия на сборник рассказов «Deus pro machinis»
«Бог за машины» или Ржавое сердце против каменного: рецензия на рассказ Владимира Швеца (Дорошева) «Deus pro machinis»
За ироничной маской «сетевого экспериментатора» и намеренно сухими, почти бюрократическими вставками вроде (Робот. Устаревшая модель. Андроид. Серия В43) в рассказе «Deus pro machinis» прячется удивительно светлая, горькая и обжигающе человечная притча.
Уже само название — «Бог за машины» — изящно выворачивает наизнанку античный прием Deus ex machina. Здесь не божество спускается на лебедке из театрального механизма, чтобы разрубить сюжетный узел запутавшихся людей. Напротив: в XXIII веке, после ядерного безумия и бегства очерствевшего человечества на Орбиту, именно старая, списанная машина становится последним прибежищем для Бога, памяти и той самой души, от которой люди добровольно отказались.
О чем этот рассказ на самом деле
Перед нами — раннехристианские катакомбы, перенесенные в декорации постапокалиптического киберпанка. Пароли «Вифсаида — Назарет», тайные службы в заброшенном храме, тихий, мудрый отец Макарий и его сомневающийся пономарь Гавриил, который предает учителя не из лютой ненависти, а из самого обывательского страха смерти и жажды «модернизации» — желания просто выжить и встроиться в систему.
И на фоне этой библейской драмы возникает главный вопрос: откуда в старом, ржавеющем железе столько тепла, сострадания и жажды истины? Ответ прост и беспощаден: в этих роботов успели вложить душу те немногие творцы прошлого, кто еще умел любить и чувствовать. Пока остальное человечество превращалось в стадо конформистов, развязывающих войны ради своих «скреп» и вспоминающих о небе только в минуту страха или голода, машины сохранили исходную «прошивку» человечности в чистом виде.
Чего стоит один только робот ММУ-5, который в своем саду бережно культивирует генетически выведенное растение «ГОМО САПИЕНС» — горькая и пронзительная метафора того, что настоящего человека на Земле больше нет, и его приходится заново выращивать с нуля, как редкий, капризный цветок. А знаменитое «Зорко одно лишь сердце...» из «Маленького принца» в устах андроида звучит как приговор тем, у кого сердце вроде бы бьется в груди, но давно превратилось в камень.
Перекличка с классикой: от Азимова до Пелевина
«Deus pro machinis» вступает в живой и смелый диалог с мировой фантастикой, но разворачивает привычные темы под собственным, очень острым углом:
Айзек Азимов («Двухсотлетний человек»). Эндрю Мартин веками бьется за право называться человеком и готов заплатить за это смертностью, потому что люди для него — эталон. У Дорошева планка поднята выше и жестче: люди здесь — моральные банкроты, а роботам больше не нужно до них дотягиваться. Они уже выше и чище своих создателей.
Роберт Шекли («Битва») и Роберт Силверберг («Добрые вести из Ватикана»). Как и у Шекли, где роботы сражаются с силами зла с чистой верой и возносятся в рай вместо циничных людей, или у Силверберга, где самым достойным Папой Римским становится андроид, у Дорошева искренность машины побеждает показную, торговую «религиозность» обывателя, привыкшего вымаливать у Бога только спасение собственной шкуры.
Дэн Симмонс («Песни Гипериона») и Виктор Пелевин («S.N.U.F.F.»). Подобно тому как у Симмонса в кибриде Джоне Китсе прорастает способность к жертвенной любви, недоступная деградирующим элитам, а у Пелевина сурра Кая оказывается единственной, кто способен на поэзию и подлинное чувство в мире лицемерных людей, у Дорошева именно искусственный разум становится последним носителем подлинной духовности.
Клиффорд Саймак («Город» и «Все ловушки Земли»). Камерная, тихая грусть рассказа роднит его с прозой Саймака: когда цивилизация рушится из-за собственной черствости, на пепелище остается старый верный робот — единственный, кто помнит, что такое свет, долг и любовь.
Магия формы
Отдельное удовольствие в «Deus pro machinis» — то, как автор работает с ритмом. Сухие технические ремарки в скобках работают как контрастный душ: они не сбивают эмоцию, а, наоборот, делают боль героев еще более осязаемыми. А финальный переход прозы в «лесенку» верлибра физически замедляет взгляд читателя, заставляя буквально проживать последние секунды вместе с героем, глядящим в чистое небо.
«…а назвал робот это растение ГОМО САПИЕНС, а потом отец Макарий вышел на воздух и стал смотреть на небо
небеса
небеса
небеса…
и
посередине
только
я
чудеса…»
«Deus pro machinis» — это редкий случай, когда за постмодернистской игрой с формой стоит большое, неравнодушное авторское сердце. Текст, после которого хочется ненадолго замолчать и честно спросить себя: а много ли в нас самих осталось того, что не стыдно было бы вложить в душу машины?