Рецензия на роман «Червоточина»

Размер: 219 386 зн., 5,48 а.л.
весь текст
Бесплатно

        По тёмному лесу едет всадник в плаще и широкополой шляпе. Дорога окончательно потерялась в вечерних сумерках. Наконец он заметил в глубине леса огонёк. Подъехав он увидел странную избушку на курьих ножках. Спешившись и обойдя избушку он постучал в тёмную покрытую мхом дверь.

          Дверь со скрипом открылась и путник увидел на пороге скрюченную старушку с необычайно яркими глазами. 

         - Что тебе мил человек? 

         - Позвольте представится почтенная донна Дон Хуан Тенорио, я к глубокой моей скорби сбился с дороги и заблудился в этом лесу. Позвольте попросить у вас укрытие на ночь под крышей вашего дома.

         - Ещё один гость заморский значится, меня бабой – Ягой кличут, ну заходи присаживайся чай пить будем, баньку топить уж извини не буду, неохота. 

           За столом на котором стоял самовар с чашками и угощением к чаю сидел странный клоун в гриме и белом с красным балахоне и с интересом читал потрёпанную стопку листов сшитых суровой ниткой. 

       - Этого Пеннивайзом кличут – махнула в сторону клоуна Яга, - я его Петькой для краткости зову. 

       - Хээлоу, присаживайся – Пеннивайз подвинулся на лавке освобождая место для позднего гостья.

       Яга налила чашку чая и подвинула её гостю вместе с тарелкой с яишницей с беконом. 

       - Благодарю Вас добрая сеньора, позвольте и мне угостить вас плодами моей доброй родины.

 С этими словами Дон Жуан достал бутылку вина и с громким хлопком извлёк пробку. Терпкий и сладкий аромат вина наполнил небольшую комнату. 

       - О винишко! – Клоун отложил стопку листов и потер руки.

       - Позвольте вас спросить дон Пеннивайз а что вы сейчас читали.

       - О дон, это занятнейшняя книга, мне его хозяйка дала. 

      - И о чём же эта книга позвольте спросить?   

Дон Хуан отхлебнул чаю, прикрыл глаза от удовольствия и кивнул Пеннивайзу:

       - Думаете? Мне не терпится услышать мнение столь… экстравагантного ценителя.

       - Ну вроде как про мальчика одного история – Яга поставила хрустальные стаканы и разлила вино. – Начинается про мальчика, как в школе ему нелегко пришлось. Его там хулиган один чуть не убил.  Он в коме пролежал а в это время душа его путешествовала.

       - А сколько он пролежал? 

       - Об этом не сказано но по прикидкам моим месяца четырею

        - Вот а душа его в мир интересный попала где озера из газировки деревья из шоколада и с фруктами разными. 

        - Да рай глазами ребёнка, друзья, красивая девочка, и поезд на котором можно прокатится по радуге, дьявольски хорошо написано! - Дон Жуан хлопнул ладонью по столу.    

      Пеннивайз сдвинул стопку листов на середину стола, так чтобы всем было видно, и с удовольствием хлопнул по ней ладонью. Его жёлтые глаза блеснули в свете самовара.

      - О, дон Хуан, дальше это просто праздник для такого, как я! - он обнажил в улыбке острые как иглы зубы. - Хоррор тут что надо. Слушайте: чулан. Обычный чулан в обычном доме. За дверью - тьма, и в этой тьме кто-то дышит. Тяжело, с присвистом. А потом - маленький ребёнок, который смотрит в эту щель и не может оторваться. И понимаешь: оно смотрит на него в ответ. Голодными глазами. - Клоун причмокнул. - Вот это по-нашему! Не монстр из ниоткуда, а щель в собственном доме. Бытовая, знаете ли, жуть. Самая вкусная. Я, признаться, когда дочитал до этого места, даже пищалку от волнения сжал. А потом -дом у болота, старуха, девочка, что вернулась в том же платье. Это уже не просто хоррор, это фольклорный ужас. Я такое люблю. Он медленный, тягучий, как болото. И от этого ещё страшнее.

       Баба-яга подперла щёку кулаком и кивнула:

     - И то верно, Петька. Я тебе больше скажу: эта тварь не просто так в чулане завелась. Она там живёт. Как я в своей избушке. Только моя избушка честно на курьих ножках стоит, а его нора - в стене. И хозяин у неё есть. Только автор его не назвал. А зря. В моём лесу всякая нечисть имя имеет. Не назовёшь - не прогонишь. Но зато как описано! Это дыхание, этот взгляд из темноты, этот ребёнок, который тянется к запретному… - Яга постучала кочергой по полу. - Мистика тут есть, и хорошая. Дом у болота, девочка, что вернулась в том же платье, старуха, что углём на стене пишет. Это всё моё, родное. Фольклор! Только автор его не досказал. Но начало - сильное. Я такое люблю.

      Она помолчала, отхлебнула чаю и вдруг заговорила медленнее, будто вспоминая что-то давнее:

     - А вот про первую главу я вам особо скажу. Про мальчика этого, Антона. Про травлю. Вы, дон Хуан, может, и не заметили, а я заметила. Потому что в моём лесу всякое дитя бывает. И битое, и брошенное, и потерянное. И вот что я вам скажу: автор честно написал. Без прикрас. Этот Гриша Кабан, Витя, Валера - они ведь не просто хулиганы. Они ритуал исполняют. Древний, как мир. Есть в каждой стае такой мальчик, на которого можно свалить всё: страх, злость, слабость. Его бьют, чтобы остальным не было так страшно жить. Его унижают, чтобы самим почувствовать себя сильными. Это не просто драка - это жертвоприношение. И автор это показал. Не объяснил, а показал. И правильно. Такое объяснять не надо - это надо чувствовать.

       Пеннивайз подался вперёд, и его улыбка стала чуть менее хищной, а чуть более… понимающей:

      - А помните, как они с его ранцем поступили? - тихо спросил он. - Дерьмо в бумажке. Учебники испорчены. И только книжка сказок братьев Гримм уцелела. - Он покачал головой. — Вот это, донна Яга, хорошо. Я, конечно, чудовище, но даже я понимаю: тут дело не в порче имущества. Тут дело в том, что они в его святое залезли. В сказки. В то место, где он прячется от мира. И почти добрались. Но не добрались. Книга уцелела. И это - надежда. Маленькая, но надежда. А знаете, что самое весёлое в этой сцене? - Он обвёл всех взглядом и хихикнул. — То, что он соврал родителям. Сказал, что ранец украли. Потому что правда была слишком стыдной. Вот это - настоящий хоррор. Не монстр в чулане, а ребёнок, который стыдится того, что его травят. И молчит. И уходит в своё тайное место. К мосту. К книге. В одиночество. Это страшнее любого монстра.

Баба-яга кивнула:

      - Вот-вот. И я о том же. А потом - девочка эта, Таня. Новенькая. Он в неё влюбился, а поздравить боялся. Всё откладывал. А когда решился - при Кабане и его кодле. И они его при ней унизили. Это, дон Хуан, уже по твоей части. Тут любовь и стыд в одном флаконе.

      Дон Хуан поставил бокал и задумчиво провёл пальцем по краю:

     - Да, донна Яга, вы правы. Это моя часть. И я скажу: автор понял природу первой любви. Этот мальчик, Антон, - он ведь не просто влюбился. Он выбрал. Он увидел в Тане что-то, чего не видели другие. Утончённое лицо, косичка на пальце, улыбка. И он решился. На день рождения. С мороженым. Клубничным. - Дон Хуан улыбнулся своим мыслям. - Это же классика! Мороженое, девочка, школьный двор. И тут - Кабан. Со своей кодлой. На велосипедах. И унижение при ней. - Он покачал головой. - Знаете, что самое жестокое? Не пинки и не обзывательства. А то, что она это видела. Любовь и стыд столкнулись в одной точке. И мальчик не смог защитить ни себя, ни своё чувство. Это травма на всю жизнь. И автор это не побоялся показать. Без соплей, без морали. Просто — как было. И за это я ему благодарен. Потому что настоящая эротика начинается не с тела. Она начинается с уязвимости. А уязвимость - вот она, в этой сцене. В протянутой руке с мороженым. В покрасневших щеках. В том, как он отвёл взгляд. Это эротика души. И она у автора есть.

      Пеннивайз хихикнул:

         - А мне понравилось, как Даша убегала. Помните? Камень, удар, кровь на лице, ветки хлещут. Это же классика! Жертва, которая даёт сдачи. Я такое люблю. И потом - она ведь не просто жертва. Она потом сама… - он многозначительно поиграл бровями, - становится охотником. Жаль, автор не показал этого. А то был бы славный поворот. Но зато как написано! Напряжение, погоня, страх. Я, признаться, даже пищалку от волнения сжал.

       - Да уж смерть этой Даши – просто шедевр – рассмеялся Дон Жуан – я про такое и не мог представить. Быть убитой таким срамным предметом да ещё его достали из… 

       - Ой и не говори – Баба Яга рассмеялась – срамота одно слово. Пеннивайз вдруг перестал улыбаться. Он отложил пищалку, взял со стола стопку листов и перелистнул несколько страниц - туда, где говорилось про Артёма.

       - А вот об этом я хочу сказать отдельно, - произнёс он тише, чем обычно. — Помните, в конце сказано: Артём был в море, «которое находилось в параллельном мире»? И что он «стал его неотъемлемой частью и к настоящему моменту уже забыл о своей жизни на Земле»? Вот это, донна Яга, дон Хуан, — самое интересное. И самое страшное. Потому что автор не показал этого. Он сказал. А надо было показать. И я знаю, как это выглядит. Я такое видел.

      Он подался вперёд, и его жёлтые глаза сузились.

      - Это же лангольеры, господа. Стивен Кинг, «Лангольеры». Помните? Самолёт пролетает сквозь временную дыру и оказывается в мире, где всё уже произошло. Где нет настоящего. Где аэропорт пуст, еда безвкусна, спички не горят, а вдалеке слышится чавканье - это твари пожирают прошлое. И самое жуткое там не монстры. Самое жуткое - тишина. И ощущение, что ты опоздал. Что ты - остаток. Что мир уже закончился, а ты всё ещё здесь.

      Баба-яга медленно поставила чашку.

     - Вот оно, - сказала она. - Вот чего автор не дописал. Артём ведь тоже оказался в безвременье. Только у Кинга это аэропорт, а у нашего автора - море. Параллельный мир. И если бы он показал, как Артём там существует - не просто «стал частью», а как он просыпается в этом мире, как он ищет берег, как он понимает, что время не идёт, а стоит, как он видит, что солнце не движется, а вода не плещет, и как он постепенно забывает - вот тогда это была бы не отсылка, а сцена. Сильная. Страшная. Настоящая.

     - И знаете, что самое важное? - продолжил Пеннивайз. - У Кинга герои борются. Они понимают, что попали в безвременье, и пытаются вернуться. А у нашего Артёма — он ведь не борется. Он «забыл о своей жизни на Земле». Он принял это. И это, дон Хуан, уже не хоррор. Это трагедия. Потому что он не просто застрял. Он сдался. А почему? Потому что там, на Земле, у него была жизнь, в которой его отец пропадал в чулане, мать ждала, а он сам - писал в стол. И безвременье показалось ему лучше. Вот это надо было показать. Вот это был бы поворот.

      Дон Хуан задумчиво покрутил бокал:

      - Вы правы, дон Пеннивайз. И я добавлю: это ведь та же самая червоточина. Только у Антона она ведёт в застывший мир, где он не может достучаться до жены. А у Артёма - в море, где он не может достучаться до себя. Отец застрял в чужом времени. Сын - в чужом пространстве. И оба прячутся. Антон - в чулане. Артём - в море. Это же семейная черта. Это наследственная травма. И если бы автор это показал - не сказал, а показал - книга стала бы в два раза глубже. Потому что тогда «червоточина» - это не просто портал. Это то, что передаётся от отца к сыну. Способ убежать. И расплата за побег.

       Баба-яга встала, подошла к печи и подбросила дров. Огонь на миг осветил её лицо — старое, но не злое.

      - Вот теперь я скажу то, что думаю, - произнесла она. - Автор чувствует тему. Он чувствует безвременье. Он чувствует, что человек может сдаться и остаться в параллельном мире. Он чувствует, что это страшнее любого монстра. Но он боится это показать. Он говорит: «Артём стал частью моря». А надо было сказать: «Артём стоял на берегу, смотрел, как солнце висит на одном месте, и понимал, что не помнит, как зовут его мать». Вот это - литература. А «стал частью» — это отписка. И я, старая, знаю, что такое отписка. Это когда боишься заглянуть в собственный чулан. А автор - боится. Но он на правильном пути. Потому что он хотя бы знает, что там, в чулане, что-то есть.

       Пеннивайз снова улыбнулся - на этот раз почти по-доброму:

       - Вот за это я и выпью. За то, чтобы автор не боялся. За то, чтобы он показал нам Артёма в безвременье - с чавканьем лангольеров за спиной, с пустым морем, с забытыми именами. И за то, чтобы чулан в следующем издании вёл не в сюжетную дыру, а в сердце. А то я, знаете ли, люблю, когда страшно. Но не когда непонятно. А когда страшно и понятно - это уже не хоррор. Это жизнь.

      Он поднял бокал, но вместо вина снова отхлебнул из пищалки. Избушка тихонько скрипнула. За окном комета всё так же висела в тёмном небе — как ещё одна червоточина, ещё одна дверь, ещё одно безвременье, в которое кто-то уже смотр

      Яга разлила ещё чаю и подвинула гостям варенье:

      - Вот что я скажу, дорогие мои. Книга эта - как мой лес. С виду тёмная, страшная, а зайдёшь - и там есть и грибы, и ягоды, и тропинки. Автор смелый. Он не побоялся смешать всё в одном котле: и страх, и любовь, и мистику, и конец света. И знаете, что? У него получилось. Не всё, но многое. Чулан - получился. Застывший мир - получился. Комета Марена - получилась. А первая глава - это фундамент. Если бы не она, не было бы ни чулана, ни застывшего мира, ни всего остального. Потому что именно там мальчик научился прятаться. И потом, когда он вырос, он продолжал прятаться. Только уже в других мирах. А если он ещё и правила пропишет, и линии сведёт, и согласие сделает не строчкой в предупреждении, а законом порога, - тогда это будет не червоточина, а дверь. Настоящая. В которую захочется войти. И то что в конце герои возвращаются как бы в мир первой главы но он искорёжен миром взрослых – сильно.

         Дон Хуан поднял бокал:

        - За эту дверь, донна Яга. И за автора, который её строит. Пусть пока она и скрипит на петлях, но за ней — мир. Живой, страшный, чувственный. И это главное.

        Пеннивайз с готовностью поднял свой бокал, но вместо вина отхлебнул из пищалки и довольно улыбнулся:

       - И за то, чтобы в следующем издании чулан вёл не в сюжетную дыру, а в сердце. А то я, знаете ли, люблю, когда страшно, - но не когда непонятно. Хотя… - он обвёл взглядом избушку, - мне ли жаловаться? Я сам живу в канализации, а в гости хожу к Бабе-яге. У каждого свои червоточины. И у автора тоже. Главное, что он не боится в них заглядывать. И за это - спасибо.

        Яга рассмеялась - неожиданно звонко для её скрипучего голоса - и хлопнула по столу:

        - Ну, за книгу! И за то, чтобы её автор нашёл свою дорогу. Как вы, дон Хуан, нашли мою избушку. А ты, Петька, не забудь: дочитаешь - верни. А то я знаю тебя, утащишь в свою канализацию, а мне потом рукопись по трубам собирать.

       Пеннивайз с невинным видом прижал стопку листов к груди:

      - Я - и утащить? Донна Яга, вы меня обижаете. Я же не какой-нибудь… — он задумался, — …редактор.

Все трое рассмеялись, и избушка на курьих ножках тихонько скрипнула, будто тоже смеялась. За окном комета всё так же висела в тёмном небе, и её огненный шлейф отражался в бокалах с вином — как маленькая, далёкая, но всё же надежда.

+21
29

0 комментариев, по

7 146 2 359
Наверх Вниз