Роман Мишнев

Может продолжить что ты сделал дурак? 

Но чужая школа и люпро линк тоже хочеться

Ну и про Мелькора и ученичество темного властелина у него

Творческих узбеков похоже депортировали)))

Но я исправлюсь ,вот шашлык доем и сразу погружусь;)

Не читал ,но одобряю)))

Ни каких писем нужно отдыхать ))) что бы истории пошли одна за другой;)

Отлично !!!

Но.немного критики вот  как и со святым только только вник в мир и вс е финал

Вот это производительность!!!)))

Респект!!!

Не то что некоторые на лаврах ;)

Я за мясных

Да тут война миров!! Жесткая и беспощадная

Это было вчера;)

На самом интересном месте,Вот так и сыпется психика

Вы меня раскусили...

Вопрос 1:

Вы сидите в одиночестве в кинотеатре. На экране показывают бабочку на булавке. Вы смотрите на неё, но не двигаетесь. Что вы чувствуете?

Вопрос 2:

Вы идете по рынку. Женщина несет на плече ягненка. Вдруг ягненок падает. Женщина не замечает этого. Вы проходите мимо. Что вы сделаете?

Вопрос 3:

Вы смотрите в окно. Ваш кот сидит на подоконнике, а за стеклом, на ветке, сидит воробей. Кот смотрит на воробья. Ваши руки свободны. Какая у вас первая мысль?

Вопрос 4:

У вас есть друг. Он дал вам в долг деньги, чтобы вы купили книгу, которую давно хотели. На следующий день вы узнаете, что книга больше не издается, она стала редкой, и теперь стоит в десять раз дороже. Друг просит вернуть долг, потому что ему нужно купить лекарство. Что для вас важнее: вернуть книгу в магазин, потому что так выгоднее, или отдать деньги другу?

Вопрос 5 (классика из фильма):

Вам показывают фотографию женщины. Ей делают больно. Вы знаете, что она плачет, но она сама говорит: «Скажи им, что я не плакала». Что вы ответите тем, кто причиняет ей боль?

---

Результат (условный)

· Если на большинство вопросов вы отвечаете долго, обдумывая логическую выгоду, или даете утилитарные ответы («бабочка — это просто насекомое», «я не вмешиваюсь в чужие дела», «книга дороже лекарства») — тест фиксирует аномалию в эмпатической реакции.

· Если вы чувствуете дискомфорт от вопросов, задаете уточняющие вопросы («А почему женщина не заметила ягненка?», «А что за книга?») или испытываете гнев/жалость — вы проходите как человек.

Диагноз: Если после прочтения этих вопросов вы не ощутили ни капли тревоги, а просто проанализировали их как алгоритм — рекомендую проверить левое плечо. Там может быть серийный номер.

Я видел такое, что вам, людям, и не снилось…

Горящие корабли на плечах Ориона.

Я видел, как в темноте мерцают лучи, пронзая мрак у ворот Тангейзера.

Все эти мгновения потеряются во времени, как слёзы в дожде.

Пришло время умирать.

Така не баньте я пошутил

Наверно  ИИ.  так бы и сказал но я честное блахародное слово из мяса

Сорямба товарищ писатель в процессе написания комента пришел инсайТ

И вообще я наверно нейросеть

Думаю царапина просто так не заживет..

Подхватил таки отклонение наш герой 

Предохраняться нужно с новой каверной то 

Пошли в наступление супостаты ,.

товарищ писатель Буч теперь на моем внутреннем экране это Буч из пацанов, навсегда и бесповоротно))))

Да и Ливер хоть и не такой разнузданный пошляК как коллеги но видимо студентку ,красавицу , комсомолку придется того кхм️  иначе не избежать ей тройничков

Ну штош там дальше?)))

Нравиться мне ваш полет фантазий )) прям в яблочко ;)

Ну совсем замечательно️спасибо

Фууух еле разобрался как ... Это оказалось сложнее чем  сгенерировать рассказ ))

Помните как в электронике вкалывают роботы ,а не человек ,только вот сантехники все так же мясные,по старинке ... 

Таак, а что это книга бесплатная!? Не порядок 

  Не удержался ...поиграл с ии))

Когда ждать следующей вылазки в зону?

Это не т9

Наверно снова какая то тварь из ноосферы шалит))

Верлибром ей этакой по голове )

Сталкер Ливер накосячил на выговор ,наверно премии лишат

Шланг не подвел)))

Что то форсайтом повеяло;)

Снова )

Сейчас ИИ даже соцсети ведут))

На подходе нейро писатели  которые будут выдавать шедевры и вести блоги и как понять в такой реальности Елис из мяса или информации? 

А может я и сам нейрочитатель только не знаю об этом

Отлично!!!! За последний абзац.

Вот какая штука ,вспоминаю тот рассказ в стиле елиса и потом в стиле Лукьяненко и Чака паланника 

Вроде бы и правда классно но зная что это нейронка мне показались эти рассказы"пустыми" что ли ,без вложенного смысла ведь за ними нет живой души просто ответ китайской комнаты..с другой стороны не знай я что это ии то я восхитился бы глубиной мысли )))

А где ссылка?

Скол!!!

Блин это затягивает...все это последнее)))

Этот рассказ написан в подражание стилю Чака Паланика — с его фирменным цинизмом, шоковой эстетикой, «бытовым» описанием жуткого, вниманием к физиологии и сломанным narrators, которые находят красоту в уродстве .

---

Как правильно отдавать тепло (инструкция по применению)

Я встретил его на «Китай-городе». Пол восьмого вечера. Час пик. В метро пахнет потом, дешевым кофе и отчаянием людей, которые еще не знают, что умрут. Или знают, но забили.

Мужик стоял у колонны. Длинный плащ, который носили либо хипстеры, либо те, у кого дома нет вешалки. Зонт. Черный. Раскрытый. Дождя, сука, не было.

— Проводник нужен? — спросил он. Глаза — два вареных яйца. Серые, выцветшие. Такие бывают у стариков в домах престарелых, которые уже перестали ждать, что дети позвонят.

Я хотел послать его. У меня было правило: не разговаривать с теми, у кого зонт без дождя. Но за последний месяц мир вокруг меня превратился в старую фотографию. Выцвел. Люди стали плоскими. Их голоса звучали как радио из соседней квартиры.

Врачи сказали: депрессия. Выписали таблетки. Таблетки красили мочу в ядовито-желтый, но мир цветным не делали.

— Что ты продаешь? — спросил я.

— Ничего, — он улыбнулся. Зубы желтые, как старая клавиша пианино. — Ты будешь продавать. Я только проведу.

Он протянул руку. Я взялся. Ладонь сухая, горячая. Как будто он держал ее над плитой минуту назад.

Турникет не пискнул. Мы просто прошли сквозь него. Как призраки. Как те люди, которыми я себя чувствовал последний месяц.

Станция за турникетом была моей. Колонны, скамейки, табло. Только поезда не приходили. Вообще. И свет был не сверху, а откуда-то снизу, из-под рельсов. Как в морге. Когда открываешь ящик, и оттуда бьет холодный неон.

Люди стояли вдоль платформы. Много. Сотни. Застыли, как манекены в ТЦ, когда охрана выключает свет и уходит домой к женам.

Мужик с портфелем. Бабка с кошелкой. Девка с зонтом, который никогда не раскроется, потому что дождя здесь тоже не бывает. Пацан в наушниках. Провода болтаются. Музыки нет.

— Они ждут, — сказал Проводник.

— Чего?

— Тебя.

Он потащил меня вдоль края платформы. Каждый шаг отдавался в груди. Не больно. Странно. Как будто внутри перебирают старые вещи. В детстве у меня была коллекция марок. Потом пришла девушка, сказала, что это пидорасия, и я выкинул марки. Сейчас я чувствовал, как внутри перебирают что-то похожее. Только марки были живые.

Проходим мимо мужика с портфелем — я чувствую толчок. Мужик моргает. Шевелит пальцами. Он не ожил, нет. Просто перестал быть совсем мертвым.

— Ты отдаешь тепло, — объяснил Проводник. — Свет. Жизнь. Им становится легче. Тебе — хуже. Честный обмен.

— Сколько нам идти?

— Пока не кончится путь. Или пока не кончишься ты.

Мы идем дальше. Я чувствую, как из меня вынимают. Как ложечкой выскребают. Как будто сдаю кровь. Только кровь здесь — это желание жить. Желание трахаться. Желание жрать «Биг-Мак» в три ночи и смотреть ютуб.

Бабка с кошелкой. Толчок. Она разжимает кулак. Там мелочь. Советская. С Лениным.

Девка с зонтом. Толчок. Она поправляет волосы. Красивая. Раньше я бы запал. Сейчас внутри пустота, как в холодильнике после зарплаты.

Пацан в наушниках. Толчок. Он начинает насвистывать. Я не знаю эту мелодию. Но от нее хочется плакать.

В груди уже не пустота. Там что-то другое. Холод. Металлический. Как языком на морозе к качелям.

— Долго еще? — спрашиваю.

— Смотри.

Я смотрю вперед. В конце платформы, у самого края, стоит девочка. Лет семь. Шапка с дурацким помпоном, съехала набок. Варежки на резинке, болтаются. На одной сопли замерзли.

Она смотрит в тоннель. Там темнота. Абсолютная. Такая бывает только в детстве, когда боишься заходить в подвал, а старшие пацаны толкают в спину.

— Последняя, — говорит Проводник. — Самая дорогая. Маленькие теряют много. Если отдашь ей всё — можешь не вернуться. Вообще. Останешься здесь. Будешь стоять, как они. Ждать следующего лоха.

Я смотрю на девочку. У нее лицо застыло. Не злое, не грустное. Просто никакое. Как у куклы, которую забыли убрать в ящик.

— А если не отдам?

— Вернешься. Будешь жить в сером мире. Смотреть на серых людей. Пить таблетки, красящие мочу в ядовито-желтый. Трахя с серыми девушками, которые пахнут серым отчаянием. До конца своих серых дней.

Я подхожу к девочке. Опускаюсь на корточки. Колени хрустят. Тридцать пять лет. Организм уже начинает готовиться к смерти. Чистит полки, раздает долги.

— Привет, — говорю.

Она молчит.

— Ты чего здесь стоишь?

Молчит.

Я смотрю на нее и понимаю, что не знаю, что говорить. У меня нет детей. Я вообще не знаю, о чем с ними разговаривать. Мультики там. Школа. Уроки. Как объяснить семилетней девочке, что я могу отдать ей последнее тепло, которое во мне осталось, и сдохнуть здесь, на грязной платформе, в мире, где не ходят поезда?

— Знаешь, — говорю я. — Я тоже ждал. Всю жизнь. Сначала, когда вырасту. Потом, когда встречу ту самую. Потом, когда разбогатею. Потом, когда сдохну и мне станет хорошо. Знаешь, что я понял?

Она молчит. Сопли на варежке подмерзли сильнее.

— Никто не придет. Поезда не будет. Ты сама себе поезд.

Я беру ее за руку. Варежка мокрая, холодная. Как дохлая рыба.

— Пошли, — говорю. — Я провожу.

Она моргает. Слеза на щеке тает. Живая вода.

— Правда? — спрашивает.

— Правда.

Я встаю. В груди пустота. Абсолютный ноль. Вакуум. Такое бывает в космосе, когда скафандр рвется, и ты понимаешь, что через минуту у тебя закипит кровь.

Девочка улыбается. Исчезает. Просто растворяется в воздухе, как запах бензина на заправке.

Я оборачиваюсь к Проводнику. Он стоит, прислонившись к колонне. Смотрит на меня. Ждет.

— Пусто, — говорю. — Совсем.

— Знаю.

— Что теперь?

— А ты не знаешь?

Я смотрю на платформу. На застывших людей. Они ждут. Они всегда ждут. Поезда, который не придет. Смысла, которого нет. Тепла, которое кто-то должен отдать.

— Зонт давай, — говорю.

Проводник улыбается. Протягивает зонт. Черный, старомодный, с ручкой из кости. Человеческой, наверное. Какая разница.

— Тысячу лет ждал, — говорит он. — Сменщика.

Он идет в тоннель. Не оглядывается. С каждым шагом становится прозрачнее. Потом исчезает совсем. Ушел传导ть следующих лохов.

Я остаюсь один. На платформе сотни глаз. Смотрят на меня. Ждут.

Я раскрываю зонт. Дождя нет. Не было и не будет. В этом мире вообще ничего не бывает. Только ожидание.

— Ну что, пидарасы, — говорю я. — Погнали.

Иду вдоль края платформы. Первый попавшийся — мужик в дорогом костюме. Часы дорогие. Рожа сытая. Наверное, банкир. Или риелтор. В жизни бы к такому не подошел.

Сейчас подхожу. Кладу руку на плечо. Толчок. Мужик вздыхает. Шевелит пальцами.

В груди что-то появляется. Крошечное. Горячее. Как уголек в золе.

Я иду дальше.

Мне не больно. Мне вообще ничего не чувствуется. Только этот уголек растет. С каждой отдачей.

Идиоты. Они думают, что тепло кончается, когда отдаешь. А оно не кончается. Оно просто переходит из рук в руки. Как деньги у бомжей. Как болезни у шлюх. Как жизнь у мертвых.

Я дохожу до конца платформы. Там, в тоннеле, уже видно огни. Настоящей станции. Живой. Где люди бегут, матерятся, толкаются, пахнут кофе и отчаянием.

Я оборачиваюсь. Смотрю на застывших.

— Завтра вернусь, — говорю. — Ждите.

Поднимаюсь по эскалатору. Выхожу в город. Дождь идет. Настоящий. Москва, мать ее.

Я захожу в аптеку. Покупаю пачку таблеток, которые красят мочу в ядовито-желтый. Высыпаю в урну.

Дома вешаю зонт на крючок.

Завтра на работу. В метро, в час пик. Пахнет кофе и отчаянием.

А вечером я снова пойду на «Китай-город». Там есть одна девочка. В шапке с помпоном. Она не стоит больше на платформе. Она дома. С мамой. Живая.

И это, блядь, лучший оргазм в моей жизни.

Этот рассказ написан в подражание стилю Роджера Желязны — с его любовью к мифологическим мотивам, вплетенным в современность, поэтичному языку и образам, балансирующим на грани реальности и сна .

---

Проводник

Дождь в Москве бывает только двух видов: тот, который мочит, и тот, который снится. В тот вечер был третий — дождь, которого не было, но под которым хотелось раскрыть зонт.

Я увидел его у входа в метро «Китай-город». Высокий, сутулый, в плаще с чужого плеча. Он стоял под аркой, держа над головой черный зонт, и смотрел на текущую мимо толпу так, будто видел не людей, а отражения людей в мутной воде.

— Проводник нужен? — спросил он, когда я поравнялся с ним.

— Куда?

— Туда, где поезда не ходят. Где эскалаторы уходят вниз, но никогда не приходят обратно.

Я остановился. Слова звучали как строчки из старой баллады, забытой, но знакомой.

— А ты кто? — спросил я. — Харон? Вергилий?

Он усмехнулся. В усмешке не было веселья — только усталость существа, выполняющего свою работу тысячу лет.

— Харон берет монету. Мне нужно другое. Ты готов платить?

Я хотел ответить «нет». Но вместо этого спросил:

— Что ты видишь, когда смотришь на меня?

Он прикрыл глаза. Когда открыл, в них плеснулась тьма — не чернота, а отсутствие света. Абсолютный ноль.

— Ты устал, — сказал он. — Твой мир истончился. Ты уже почти видишь то, что скрыто. Еще немного — и ты останешься там навсегда, застывшей статуей на платформе.

Я вспомнил последние недели. Серость, въевшуюся в кожу. Безразличие, ставшее второй натурой. Людей, которые говорили со мной, но их голоса доносились будто из-под толщи воды.

— Веди, — сказал я.

Мы шагнули в турникет, и металлические створки сомкнулись за нами, как двери лифта, падающего в шахту бесконечности.

Станция, куда мы попали, была моей — и не моей. Те же колонны из мрамора, те же скамейки. Но свет здесь лился не сверху, а из-под ног, высвечивая пыль, танцующую в медленном вальсе. Поездов не было. Только темнота тоннелей, дышащая сыростью и забвением.

Люди стояли вдоль платформы. Десятки, сотни. Мужчина с портфелем, застывший в вечном ожидании поезда. Девушка с зонтиком, который никогда не раскроется. Подросток, навсегда потерявший наушник. Они были прекрасны в своей неподвижности, как статуи, которых еще не высекли из мрамора.

— Кто они? — спросил я.

— Те, кто однажды усомнились. Кто слишком долго смотрели в темноту и забыли отвернуться. Теперь они ждут.

— Чего?

— Тебя, — просто ответил проводник.

Он взял меня за локоть — пальцы сухие, горячие, как печной кирпич на закате — и повел вдоль края платформы.

С каждым шагом я чувствовал, как от меня отделяется что-то невесомое. Тепло. Свет. Желание жить. Оно перетекало в застывшие фигуры, и они оживали на миг: мужчина вздыхал и поворачивал голову, девушка поправляла выбившуюся прядь, подросток начинал тихонько насвистывать мелодию.

— Плата, — кивнул проводник. — Справедливая.

— Сколько нам идти? — выдохнул я. Грудь уже жгло огнем, ноги подкашивались.

— Пока не кончится путь. Или пока не кончишься ты.

Мы шли. Время здесь текло иначе — может, минута, может, год. В какой-то момент я перестал различать лица, осталось только ощущение отдачи, сладкой и мучительной, как первая любовь.

В конце платформы, у самого края, стояла девочка. Лет семи. В шапке с дурацким помпоном, съехавшей набок. Она смотрела в тоннель, откуда мы пришли, и по ее щеке застыла ледяная слеза.

— Последняя, — сказал проводник. — Самая трудная. Маленькие теряют много. Если отдашь ей все, можешь не вернуться.

Я остановился. Стоял и смотрел на девочку. Вспоминал, как сам когда-то ждал поезда с мамой, как держал ее за руку, как пахло в метро пирожками и приключениями.

— Я не хочу обратно, — сказал я. — Не в тот мир, где все серое. Но и здесь оставаться не хочу.

— Тогда иди, — пожал плечами проводник. — Выбор всегда за тобой. Я только показываю дорогу.

Я шагнул к девочке. Опустился на корточки. Взял ее ледяные ладошки в свои.

— Эй, — сказал я. — Поезд придет. Обязательно придет. Ты только подожди еще чуть-чуть.

Она моргнула. Слеза растаяла, стекла по щеке живой водой.

— Правда? — спросила она.

— Правда.

Я встал. В груди не осталось ничего — ни боли, ни жара, ни холода. Только пустота, звонкая, как колокол.

Девочка улыбнулась и исчезла. Растаяла, как туман над утренней рекой.

Я обернулся к проводнику. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на меня с интересом.

— Ты пуст, — сказал он. — Ты отдал всё.

— Знаю.

— Как теперь жить будешь?

Я посмотрел в конец платформы. Там, в дымке, уже проступали очертания настоящей станции. Живой. Шумной. Обычной.

— А я не знаю, — ответил я. — Наверное, буду ждать, когда наполнится снова. И когда наполнится — снова приду сюда. Проводником.

Он улыбнулся. Впервые за весь разговор — настоящей, теплой улыбкой.

— Я ждал этого ответа тысячу лет, — сказал он. — Сменщик.

Он протянул мне зонт. Черный, старомодный, с костяной ручкой.

— Держи. Теперь ты.

Я взял зонт. Проводник шагнул мимо меня, к тоннелю, и пошел по путям, не оглядываясь. С каждым шагом он становился прозрачнее, пока не растворился в темноте совсем.

Я остался один на платформе. Вокруг стояли застывшие люди, и тысячи глаз смотрели на меня с надеждой.

Я раскрыл зонт. Дождя не было. Но он обязательно придет.

Я подожду.

Этот рассказ написан с оглядкой на фирменный стиль Сергея Лукьяненко: «фантастику жесткого действия» или «фантастику Пути», где в центре сюжета всегда находится выбор и нравственная дилемма, а мистика вплетается в обыденную реальность . Здесь есть обязательный для автора лаконичный язык, действие, погруженное в знакомые реалии (метро, спальный район), и попытка показать «силу добра» или хотя бы усталой человечности в жестоком мире .

---

Проводник

Я встретил его в переходе на «Китай-городе», в час пик. Люди неслись мимо, задевая плечами, злые, усталые, сжимающие в руках портфели и телефоны, как оружие. А он стоял — высокий, в старомодном плаще, и держал над головой обычный черный зонт. Хотя дождя не было.

— Проводник нужен? — спросил он, глядя сквозь меня. — До Калужско-Рижской линии? Или подальше?

Я хотел пройти мимо. Сумасшедших в московском метро хватает. Но ноги будто приросли к плитке.

— Отстань, — сказал я для порядку.

— Не отстану, — он улыбнулся. — У тебя Сумрак на лице. Сам видишь?

Я не видел. Но почему-то поверил. Наверное, потому что уже месяц, возвращаясь с работы, я замечал, как мир вокруг тускнеет. Краски выцветали, звуки становились ватными. Врачи говорили — стресс, авитаминоз.

— Что ты хочешь? — спросил я.

— Работу, — просто ответил он. — Я провожу. Ты платишь. Не деньгами.

Он протянул руку, и я взялся за его локоть. Сухой, холодный, как ветка. Мы шагнули в турникет, и я не услышал привычного пиликанья проездного.

Мир качнулся.

Мы стояли на платформе, но поезда не было. Только темнота тоннеля, пустая, гулкая, и редкие лампы, мигающие, как больные. Люди на платформе... они были. Стояли неподвижно, с серыми лицами, и ждали. Мужчина в дорогом костюме, подросток с рюкзаком, старуха с кошелкой. Никто не двигался.

— Это Сумрак, — шепнул мой проводник. — Слой, где все застыло. Им нужен свет. Тепло. Жизнь.

— Кому?

— Всем, кто застрял. Ты просто пройдешь мимо. Им станет легче. Тебе — чуть тяжелее. Такая плата.

Он повел меня вдоль края платформы. Каждый раз, проходя мимо застывшей фигуры, я чувствовал толчок в груди. Словно отдавал часть себя. Мужчина в костюме вздохнул, чуть повернул голову. Подросток моргнул. Старуха разжала кулак, в котором была зажата мелочь.

— Долго еще? — спросил я. В груди уже саднило, как после долгого бега.

— Мы только начали, — ответил проводник. — Ты хотел домой? Твой дом — на той стороне. Надо пройти весь путь.

Я посмотрел в темноту тоннеля. Там, впереди, теплился огонек станции. Казалось, рукой подать. Но между нами и огоньками метро была бесконечная лента перрона, полная застывших людей.

— Если я откажусь? — спросил я.

— Вернешься обратно. Будешь жить, как жил. В выцветшем мире. Это тоже выход.

Я вспомнил утреннюю усталость, с которой было трудно поднять голову с подушки. Вспомнил, как перестал замечать дождь и солнце. Как мир стал плоским, как старый телевизор.

— Пошли, — сказал я.

Мы шли долго. Мимо подростков с красными ленточками, мимо пожилых пар, мимо женщины с младенцем на руках, застывшим в крике. Каждый шаг отзывался болью. Я задыхался, но не отпускал его локоть.

У самого входа на мою станцию стояла девочка. Лет семи, в смешной шапке с помпоном. Она смотрела в темноту тоннеля, откуда мы пришли, и по ее щеке застыла слеза.

— Самая трудная, — сказал проводник. — Маленькая. Теряет много.

Я остановился. В груди уже не саднило — жгло огнем. Я знал, что если отдам тепло ей, то, может быть, не дойду. Упаду прямо здесь, на грязной платформе Сумрака.

Я посмотрел на проводника. Он ждал. Без осуждения, без жалости. Просто делал свою работу.

Я шагнул к девочке. Взял ее холодную ладошку в свою.

Мигнул свет. По тоннелю, набирая ход, промчался призрачный поезд — и исчез. Девочка моргнула, посмотрела на меня, улыбнулась и растаяла в воздухе.

В груди полыхнуло так, что я зажмурился.

— Приехали, — услышал я голос.

Открыл глаза. Я стоял на эскалаторе своей станции. Люди ехали вверх и вниз, обычные, живые. Кто-то читал, кто-то смотрел в телефон. Рядом стояла женщина и улыбалась ребенку, поправляя ему шапку с помпоном.

— Платил? — спросил я у пустоты.

Проводник исчез. Но я знал ответ.

Домой я шел пешком, через парк. Было сыро, моросил дождь. Но краски вернулись. Я видел каждую каплю на голых ветках, слышал запах мокрой листвы. И дышал.

В груди все еще болело. Но это была хорошая боль. Боль живого.

Дома я достал старый зонт и повесил его у вешалки. На всякий случай. Если кому-то снова понадобится проводник, я готов.

Иногда, спускаясь в метро, я вглядываюсь в лица. Ищу того, в старомодном плаще. Мне кажется, я должен ему. Не за то, что довел. А за то, что показал цену.

Поезда приходят и уходят. А люди остаются. Ждут на платформах. Им просто нужно, чтобы кто-то прошел мимо и отдал немного себя.

Так то оно конечно так,но все же нужно творческое начало так что я верю в операторов;)

А может это станет инструментом писателя который ускорит процесс творчества?

%

https://t.me/lukyanenko_post/754

Вот из блога лукьяненко в тг

Ну или вот вам еще вариант. :) Скажите, как его зовут?

Дипсик, привет! Вот начало классической сказки "Буратино". Попробуй переделать ее в жесткое эпическое дарк фэнтези в стиле "Игры престолов", мрачное, но с легкой надеждой, с опасностями, магией и страданиями. 

"Отличная идея. Вот как может начинаться эта история в жестоком мире дарк-фэнтези.

1. Проклятие Сизого Носа

В городе-призраке Ремеслен, что гниет на береску Туманого моря, жил Джузеппе, прозванный Сизым Носом за прожилки лопнувших сосудов и вечный запах дешевого джина. Его мастерская была последним приютом для сломанных вещей и умирающих надежд.

В тот день, когда небо окрасилось в цвет синяка, он искал хоть что-то, чтобы растопить очаг и отогнать сырость, пожирающую кости. Его рука наткнулась на полено — тяжелое, плотное, из черного дуба, будто пропитанное старой кровью. Древесина была холодной, как могильный камень.

«Хотя бы ножку для стола выточить», — хрипло пробормотал Джузеппе, натягивая очки, сведенные бечевой. Он поднял зазубренный топор.

Первый удар.

«Ой-ой… потише, молю тебя».

Голосок был не детским и писклявым, а хриплым, словно скрип несмазанных петель, полным такой древней муки, что у Джузеппе кровь застыла в жилах. Он отшвырнул топор, схватился за оберег из сушеного паука — тщетно. Осмотрел закутки, заглянул в пустой очаг, в трубу, откуда веяло пеплом и смертью. Никого. В горле встал ком страха, пахнущий медью.

Второй удар.

«Ой, БОЛЬНО же, говорю!» — взвыло полено, и из места удара выступила капля темной, почти черной смолы, медленно поползшая по дереву, словно слеза.

Джузеппе отполз, прислонившись спиной к холодной стене. «Джин… это проклятый джин», — бежала мысль, но он знал — не пил он сегодня. Безумие здесь было осязаемо, как нож в руке.

Он взял рубанок, руки дрожали.

«Ой, слушайте, чего вы щиплетесь? За что?» — голос стал пронзительным, отчаянным, в нем звенела бездна чужой боли.

И тогда Джузеппе понял. Душа. В древесине заточена душа. Проклятая, грешная, возможно, демоническая. Его старый враг, шарманщик Карло, как-то бредил о древней магии — о духах леса, захваченных в стволах, о жертвах, принесенных темными дровосеками из Черной Чащи. Полено было не топливом. Оно было тюрьмой.

В дверь, даже не скрипнув, вошел Карло. Он был тенью былого шарманщика: плащ из заплат, глаза потухшие, а вместо шарманки за спиной — ржавая алебарда, память о забытых войнах. Кашель раздирал его грудь.

«Что сидишь на полу, Джузеппе? Ждешь, когда земля сама заберет?»

«Подавился страхом», — прохрипел Джузеппе, не сводя глаз с полена. — «А ты?»

«Умираю медленно, — просто сказал Карло. — Ищу способ ускорить процесс или… заработать на хлеб. Хотя бы на яд вместо хлеба».

Идея, мерзкая и спасительная, оформилась в голове Джузеппе.

«Видишь полено? — с натянутой легкостью сказал он. — Бери. Вырежи из него марионетку. Там… там дух сидит. Заставишь его плясать, петь на площадях. Будет тебе и хлеб, и вино, и слава кукловода-колдуна».

С верстака донесся тот самый голос, но теперь в н

В ТГ в блоге и на ат что то. По этой теме он прошёлся и даже сам генерировал в своем стиле рассказы и тут же выдавал разгромную критику )))

Вывод от него что не все так страшно 

Тут уже писали это просто инструмент

Ни в коем случае!!!! Они ещё не способны на новое ..

Вообще Сергей Васильевич лукьяненко по этому поводу уже много знаков в блогах оставил

Продвинутая нейросеть у которой все знания накопленные человечеством вполне сойдёт за техноНООСФЕРУ 

Вообще мне этим концепция нервобога духовной сингулярности и понравилось  всё идёт к тому

Бухну и я пожалуй..

Результат меня удивил.

Вообще после нового года какая то взрывная эволюция ии

Бороться с ии так же бесполезно как с пришествием Нервобога такова реальность .