Роман Мишнев

Ну совсем замечательно️спасибо

Фууух еле разобрался как ... Это оказалось сложнее чем  сгенерировать рассказ ))

Помните как в электронике вкалывают роботы ,а не человек ,только вот сантехники все так же мясные,по старинке ... 

Таак, а что это книга бесплатная!? Не порядок 

  Не удержался ...поиграл с ии))

Когда ждать следующей вылазки в зону?

Это не т9

Наверно снова какая то тварь из ноосферы шалит))

Верлибром ей этакой по голове )

Сталкер Ливер накосячил на выговор ,наверно премии лишат

Шланг не подвел)))

Что то форсайтом повеяло;)

Снова )

Сейчас ИИ даже соцсети ведут))

На подходе нейро писатели  которые будут выдавать шедевры и вести блоги и как понять в такой реальности Елис из мяса или информации? 

А может я и сам нейрочитатель только не знаю об этом

Отлично!!!! За последний абзац.

Вот какая штука ,вспоминаю тот рассказ в стиле елиса и потом в стиле Лукьяненко и Чака паланника 

Вроде бы и правда классно но зная что это нейронка мне показались эти рассказы"пустыми" что ли ,без вложенного смысла ведь за ними нет живой души просто ответ китайской комнаты..с другой стороны не знай я что это ии то я восхитился бы глубиной мысли )))

А где ссылка?

Скол!!!

Блин это затягивает...все это последнее)))

Этот рассказ написан в подражание стилю Чака Паланика — с его фирменным цинизмом, шоковой эстетикой, «бытовым» описанием жуткого, вниманием к физиологии и сломанным narrators, которые находят красоту в уродстве .

---

Как правильно отдавать тепло (инструкция по применению)

Я встретил его на «Китай-городе». Пол восьмого вечера. Час пик. В метро пахнет потом, дешевым кофе и отчаянием людей, которые еще не знают, что умрут. Или знают, но забили.

Мужик стоял у колонны. Длинный плащ, который носили либо хипстеры, либо те, у кого дома нет вешалки. Зонт. Черный. Раскрытый. Дождя, сука, не было.

— Проводник нужен? — спросил он. Глаза — два вареных яйца. Серые, выцветшие. Такие бывают у стариков в домах престарелых, которые уже перестали ждать, что дети позвонят.

Я хотел послать его. У меня было правило: не разговаривать с теми, у кого зонт без дождя. Но за последний месяц мир вокруг меня превратился в старую фотографию. Выцвел. Люди стали плоскими. Их голоса звучали как радио из соседней квартиры.

Врачи сказали: депрессия. Выписали таблетки. Таблетки красили мочу в ядовито-желтый, но мир цветным не делали.

— Что ты продаешь? — спросил я.

— Ничего, — он улыбнулся. Зубы желтые, как старая клавиша пианино. — Ты будешь продавать. Я только проведу.

Он протянул руку. Я взялся. Ладонь сухая, горячая. Как будто он держал ее над плитой минуту назад.

Турникет не пискнул. Мы просто прошли сквозь него. Как призраки. Как те люди, которыми я себя чувствовал последний месяц.

Станция за турникетом была моей. Колонны, скамейки, табло. Только поезда не приходили. Вообще. И свет был не сверху, а откуда-то снизу, из-под рельсов. Как в морге. Когда открываешь ящик, и оттуда бьет холодный неон.

Люди стояли вдоль платформы. Много. Сотни. Застыли, как манекены в ТЦ, когда охрана выключает свет и уходит домой к женам.

Мужик с портфелем. Бабка с кошелкой. Девка с зонтом, который никогда не раскроется, потому что дождя здесь тоже не бывает. Пацан в наушниках. Провода болтаются. Музыки нет.

— Они ждут, — сказал Проводник.

— Чего?

— Тебя.

Он потащил меня вдоль края платформы. Каждый шаг отдавался в груди. Не больно. Странно. Как будто внутри перебирают старые вещи. В детстве у меня была коллекция марок. Потом пришла девушка, сказала, что это пидорасия, и я выкинул марки. Сейчас я чувствовал, как внутри перебирают что-то похожее. Только марки были живые.

Проходим мимо мужика с портфелем — я чувствую толчок. Мужик моргает. Шевелит пальцами. Он не ожил, нет. Просто перестал быть совсем мертвым.

— Ты отдаешь тепло, — объяснил Проводник. — Свет. Жизнь. Им становится легче. Тебе — хуже. Честный обмен.

— Сколько нам идти?

— Пока не кончится путь. Или пока не кончишься ты.

Мы идем дальше. Я чувствую, как из меня вынимают. Как ложечкой выскребают. Как будто сдаю кровь. Только кровь здесь — это желание жить. Желание трахаться. Желание жрать «Биг-Мак» в три ночи и смотреть ютуб.

Бабка с кошелкой. Толчок. Она разжимает кулак. Там мелочь. Советская. С Лениным.

Девка с зонтом. Толчок. Она поправляет волосы. Красивая. Раньше я бы запал. Сейчас внутри пустота, как в холодильнике после зарплаты.

Пацан в наушниках. Толчок. Он начинает насвистывать. Я не знаю эту мелодию. Но от нее хочется плакать.

В груди уже не пустота. Там что-то другое. Холод. Металлический. Как языком на морозе к качелям.

— Долго еще? — спрашиваю.

— Смотри.

Я смотрю вперед. В конце платформы, у самого края, стоит девочка. Лет семь. Шапка с дурацким помпоном, съехала набок. Варежки на резинке, болтаются. На одной сопли замерзли.

Она смотрит в тоннель. Там темнота. Абсолютная. Такая бывает только в детстве, когда боишься заходить в подвал, а старшие пацаны толкают в спину.

— Последняя, — говорит Проводник. — Самая дорогая. Маленькие теряют много. Если отдашь ей всё — можешь не вернуться. Вообще. Останешься здесь. Будешь стоять, как они. Ждать следующего лоха.

Я смотрю на девочку. У нее лицо застыло. Не злое, не грустное. Просто никакое. Как у куклы, которую забыли убрать в ящик.

— А если не отдам?

— Вернешься. Будешь жить в сером мире. Смотреть на серых людей. Пить таблетки, красящие мочу в ядовито-желтый. Трахя с серыми девушками, которые пахнут серым отчаянием. До конца своих серых дней.

Я подхожу к девочке. Опускаюсь на корточки. Колени хрустят. Тридцать пять лет. Организм уже начинает готовиться к смерти. Чистит полки, раздает долги.

— Привет, — говорю.

Она молчит.

— Ты чего здесь стоишь?

Молчит.

Я смотрю на нее и понимаю, что не знаю, что говорить. У меня нет детей. Я вообще не знаю, о чем с ними разговаривать. Мультики там. Школа. Уроки. Как объяснить семилетней девочке, что я могу отдать ей последнее тепло, которое во мне осталось, и сдохнуть здесь, на грязной платформе, в мире, где не ходят поезда?

— Знаешь, — говорю я. — Я тоже ждал. Всю жизнь. Сначала, когда вырасту. Потом, когда встречу ту самую. Потом, когда разбогатею. Потом, когда сдохну и мне станет хорошо. Знаешь, что я понял?

Она молчит. Сопли на варежке подмерзли сильнее.

— Никто не придет. Поезда не будет. Ты сама себе поезд.

Я беру ее за руку. Варежка мокрая, холодная. Как дохлая рыба.

— Пошли, — говорю. — Я провожу.

Она моргает. Слеза на щеке тает. Живая вода.

— Правда? — спрашивает.

— Правда.

Я встаю. В груди пустота. Абсолютный ноль. Вакуум. Такое бывает в космосе, когда скафандр рвется, и ты понимаешь, что через минуту у тебя закипит кровь.

Девочка улыбается. Исчезает. Просто растворяется в воздухе, как запах бензина на заправке.

Я оборачиваюсь к Проводнику. Он стоит, прислонившись к колонне. Смотрит на меня. Ждет.

— Пусто, — говорю. — Совсем.

— Знаю.

— Что теперь?

— А ты не знаешь?

Я смотрю на платформу. На застывших людей. Они ждут. Они всегда ждут. Поезда, который не придет. Смысла, которого нет. Тепла, которое кто-то должен отдать.

— Зонт давай, — говорю.

Проводник улыбается. Протягивает зонт. Черный, старомодный, с ручкой из кости. Человеческой, наверное. Какая разница.

— Тысячу лет ждал, — говорит он. — Сменщика.

Он идет в тоннель. Не оглядывается. С каждым шагом становится прозрачнее. Потом исчезает совсем. Ушел传导ть следующих лохов.

Я остаюсь один. На платформе сотни глаз. Смотрят на меня. Ждут.

Я раскрываю зонт. Дождя нет. Не было и не будет. В этом мире вообще ничего не бывает. Только ожидание.

— Ну что, пидарасы, — говорю я. — Погнали.

Иду вдоль края платформы. Первый попавшийся — мужик в дорогом костюме. Часы дорогие. Рожа сытая. Наверное, банкир. Или риелтор. В жизни бы к такому не подошел.

Сейчас подхожу. Кладу руку на плечо. Толчок. Мужик вздыхает. Шевелит пальцами.

В груди что-то появляется. Крошечное. Горячее. Как уголек в золе.

Я иду дальше.

Мне не больно. Мне вообще ничего не чувствуется. Только этот уголек растет. С каждой отдачей.

Идиоты. Они думают, что тепло кончается, когда отдаешь. А оно не кончается. Оно просто переходит из рук в руки. Как деньги у бомжей. Как болезни у шлюх. Как жизнь у мертвых.

Я дохожу до конца платформы. Там, в тоннеле, уже видно огни. Настоящей станции. Живой. Где люди бегут, матерятся, толкаются, пахнут кофе и отчаянием.

Я оборачиваюсь. Смотрю на застывших.

— Завтра вернусь, — говорю. — Ждите.

Поднимаюсь по эскалатору. Выхожу в город. Дождь идет. Настоящий. Москва, мать ее.

Я захожу в аптеку. Покупаю пачку таблеток, которые красят мочу в ядовито-желтый. Высыпаю в урну.

Дома вешаю зонт на крючок.

Завтра на работу. В метро, в час пик. Пахнет кофе и отчаянием.

А вечером я снова пойду на «Китай-город». Там есть одна девочка. В шапке с помпоном. Она не стоит больше на платформе. Она дома. С мамой. Живая.

И это, блядь, лучший оргазм в моей жизни.

Этот рассказ написан в подражание стилю Роджера Желязны — с его любовью к мифологическим мотивам, вплетенным в современность, поэтичному языку и образам, балансирующим на грани реальности и сна .

---

Проводник

Дождь в Москве бывает только двух видов: тот, который мочит, и тот, который снится. В тот вечер был третий — дождь, которого не было, но под которым хотелось раскрыть зонт.

Я увидел его у входа в метро «Китай-город». Высокий, сутулый, в плаще с чужого плеча. Он стоял под аркой, держа над головой черный зонт, и смотрел на текущую мимо толпу так, будто видел не людей, а отражения людей в мутной воде.

— Проводник нужен? — спросил он, когда я поравнялся с ним.

— Куда?

— Туда, где поезда не ходят. Где эскалаторы уходят вниз, но никогда не приходят обратно.

Я остановился. Слова звучали как строчки из старой баллады, забытой, но знакомой.

— А ты кто? — спросил я. — Харон? Вергилий?

Он усмехнулся. В усмешке не было веселья — только усталость существа, выполняющего свою работу тысячу лет.

— Харон берет монету. Мне нужно другое. Ты готов платить?

Я хотел ответить «нет». Но вместо этого спросил:

— Что ты видишь, когда смотришь на меня?

Он прикрыл глаза. Когда открыл, в них плеснулась тьма — не чернота, а отсутствие света. Абсолютный ноль.

— Ты устал, — сказал он. — Твой мир истончился. Ты уже почти видишь то, что скрыто. Еще немного — и ты останешься там навсегда, застывшей статуей на платформе.

Я вспомнил последние недели. Серость, въевшуюся в кожу. Безразличие, ставшее второй натурой. Людей, которые говорили со мной, но их голоса доносились будто из-под толщи воды.

— Веди, — сказал я.

Мы шагнули в турникет, и металлические створки сомкнулись за нами, как двери лифта, падающего в шахту бесконечности.

Станция, куда мы попали, была моей — и не моей. Те же колонны из мрамора, те же скамейки. Но свет здесь лился не сверху, а из-под ног, высвечивая пыль, танцующую в медленном вальсе. Поездов не было. Только темнота тоннелей, дышащая сыростью и забвением.

Люди стояли вдоль платформы. Десятки, сотни. Мужчина с портфелем, застывший в вечном ожидании поезда. Девушка с зонтиком, который никогда не раскроется. Подросток, навсегда потерявший наушник. Они были прекрасны в своей неподвижности, как статуи, которых еще не высекли из мрамора.

— Кто они? — спросил я.

— Те, кто однажды усомнились. Кто слишком долго смотрели в темноту и забыли отвернуться. Теперь они ждут.

— Чего?

— Тебя, — просто ответил проводник.

Он взял меня за локоть — пальцы сухие, горячие, как печной кирпич на закате — и повел вдоль края платформы.

С каждым шагом я чувствовал, как от меня отделяется что-то невесомое. Тепло. Свет. Желание жить. Оно перетекало в застывшие фигуры, и они оживали на миг: мужчина вздыхал и поворачивал голову, девушка поправляла выбившуюся прядь, подросток начинал тихонько насвистывать мелодию.

— Плата, — кивнул проводник. — Справедливая.

— Сколько нам идти? — выдохнул я. Грудь уже жгло огнем, ноги подкашивались.

— Пока не кончится путь. Или пока не кончишься ты.

Мы шли. Время здесь текло иначе — может, минута, может, год. В какой-то момент я перестал различать лица, осталось только ощущение отдачи, сладкой и мучительной, как первая любовь.

В конце платформы, у самого края, стояла девочка. Лет семи. В шапке с дурацким помпоном, съехавшей набок. Она смотрела в тоннель, откуда мы пришли, и по ее щеке застыла ледяная слеза.

— Последняя, — сказал проводник. — Самая трудная. Маленькие теряют много. Если отдашь ей все, можешь не вернуться.

Я остановился. Стоял и смотрел на девочку. Вспоминал, как сам когда-то ждал поезда с мамой, как держал ее за руку, как пахло в метро пирожками и приключениями.

— Я не хочу обратно, — сказал я. — Не в тот мир, где все серое. Но и здесь оставаться не хочу.

— Тогда иди, — пожал плечами проводник. — Выбор всегда за тобой. Я только показываю дорогу.

Я шагнул к девочке. Опустился на корточки. Взял ее ледяные ладошки в свои.

— Эй, — сказал я. — Поезд придет. Обязательно придет. Ты только подожди еще чуть-чуть.

Она моргнула. Слеза растаяла, стекла по щеке живой водой.

— Правда? — спросила она.

— Правда.

Я встал. В груди не осталось ничего — ни боли, ни жара, ни холода. Только пустота, звонкая, как колокол.

Девочка улыбнулась и исчезла. Растаяла, как туман над утренней рекой.

Я обернулся к проводнику. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на меня с интересом.

— Ты пуст, — сказал он. — Ты отдал всё.

— Знаю.

— Как теперь жить будешь?

Я посмотрел в конец платформы. Там, в дымке, уже проступали очертания настоящей станции. Живой. Шумной. Обычной.

— А я не знаю, — ответил я. — Наверное, буду ждать, когда наполнится снова. И когда наполнится — снова приду сюда. Проводником.

Он улыбнулся. Впервые за весь разговор — настоящей, теплой улыбкой.

— Я ждал этого ответа тысячу лет, — сказал он. — Сменщик.

Он протянул мне зонт. Черный, старомодный, с костяной ручкой.

— Держи. Теперь ты.

Я взял зонт. Проводник шагнул мимо меня, к тоннелю, и пошел по путям, не оглядываясь. С каждым шагом он становился прозрачнее, пока не растворился в темноте совсем.

Я остался один на платформе. Вокруг стояли застывшие люди, и тысячи глаз смотрели на меня с надеждой.

Я раскрыл зонт. Дождя не было. Но он обязательно придет.

Я подожду.

Этот рассказ написан с оглядкой на фирменный стиль Сергея Лукьяненко: «фантастику жесткого действия» или «фантастику Пути», где в центре сюжета всегда находится выбор и нравственная дилемма, а мистика вплетается в обыденную реальность . Здесь есть обязательный для автора лаконичный язык, действие, погруженное в знакомые реалии (метро, спальный район), и попытка показать «силу добра» или хотя бы усталой человечности в жестоком мире .

---

Проводник

Я встретил его в переходе на «Китай-городе», в час пик. Люди неслись мимо, задевая плечами, злые, усталые, сжимающие в руках портфели и телефоны, как оружие. А он стоял — высокий, в старомодном плаще, и держал над головой обычный черный зонт. Хотя дождя не было.

— Проводник нужен? — спросил он, глядя сквозь меня. — До Калужско-Рижской линии? Или подальше?

Я хотел пройти мимо. Сумасшедших в московском метро хватает. Но ноги будто приросли к плитке.

— Отстань, — сказал я для порядку.

— Не отстану, — он улыбнулся. — У тебя Сумрак на лице. Сам видишь?

Я не видел. Но почему-то поверил. Наверное, потому что уже месяц, возвращаясь с работы, я замечал, как мир вокруг тускнеет. Краски выцветали, звуки становились ватными. Врачи говорили — стресс, авитаминоз.

— Что ты хочешь? — спросил я.

— Работу, — просто ответил он. — Я провожу. Ты платишь. Не деньгами.

Он протянул руку, и я взялся за его локоть. Сухой, холодный, как ветка. Мы шагнули в турникет, и я не услышал привычного пиликанья проездного.

Мир качнулся.

Мы стояли на платформе, но поезда не было. Только темнота тоннеля, пустая, гулкая, и редкие лампы, мигающие, как больные. Люди на платформе... они были. Стояли неподвижно, с серыми лицами, и ждали. Мужчина в дорогом костюме, подросток с рюкзаком, старуха с кошелкой. Никто не двигался.

— Это Сумрак, — шепнул мой проводник. — Слой, где все застыло. Им нужен свет. Тепло. Жизнь.

— Кому?

— Всем, кто застрял. Ты просто пройдешь мимо. Им станет легче. Тебе — чуть тяжелее. Такая плата.

Он повел меня вдоль края платформы. Каждый раз, проходя мимо застывшей фигуры, я чувствовал толчок в груди. Словно отдавал часть себя. Мужчина в костюме вздохнул, чуть повернул голову. Подросток моргнул. Старуха разжала кулак, в котором была зажата мелочь.

— Долго еще? — спросил я. В груди уже саднило, как после долгого бега.

— Мы только начали, — ответил проводник. — Ты хотел домой? Твой дом — на той стороне. Надо пройти весь путь.

Я посмотрел в темноту тоннеля. Там, впереди, теплился огонек станции. Казалось, рукой подать. Но между нами и огоньками метро была бесконечная лента перрона, полная застывших людей.

— Если я откажусь? — спросил я.

— Вернешься обратно. Будешь жить, как жил. В выцветшем мире. Это тоже выход.

Я вспомнил утреннюю усталость, с которой было трудно поднять голову с подушки. Вспомнил, как перестал замечать дождь и солнце. Как мир стал плоским, как старый телевизор.

— Пошли, — сказал я.

Мы шли долго. Мимо подростков с красными ленточками, мимо пожилых пар, мимо женщины с младенцем на руках, застывшим в крике. Каждый шаг отзывался болью. Я задыхался, но не отпускал его локоть.

У самого входа на мою станцию стояла девочка. Лет семи, в смешной шапке с помпоном. Она смотрела в темноту тоннеля, откуда мы пришли, и по ее щеке застыла слеза.

— Самая трудная, — сказал проводник. — Маленькая. Теряет много.

Я остановился. В груди уже не саднило — жгло огнем. Я знал, что если отдам тепло ей, то, может быть, не дойду. Упаду прямо здесь, на грязной платформе Сумрака.

Я посмотрел на проводника. Он ждал. Без осуждения, без жалости. Просто делал свою работу.

Я шагнул к девочке. Взял ее холодную ладошку в свою.

Мигнул свет. По тоннелю, набирая ход, промчался призрачный поезд — и исчез. Девочка моргнула, посмотрела на меня, улыбнулась и растаяла в воздухе.

В груди полыхнуло так, что я зажмурился.

— Приехали, — услышал я голос.

Открыл глаза. Я стоял на эскалаторе своей станции. Люди ехали вверх и вниз, обычные, живые. Кто-то читал, кто-то смотрел в телефон. Рядом стояла женщина и улыбалась ребенку, поправляя ему шапку с помпоном.

— Платил? — спросил я у пустоты.

Проводник исчез. Но я знал ответ.

Домой я шел пешком, через парк. Было сыро, моросил дождь. Но краски вернулись. Я видел каждую каплю на голых ветках, слышал запах мокрой листвы. И дышал.

В груди все еще болело. Но это была хорошая боль. Боль живого.

Дома я достал старый зонт и повесил его у вешалки. На всякий случай. Если кому-то снова понадобится проводник, я готов.

Иногда, спускаясь в метро, я вглядываюсь в лица. Ищу того, в старомодном плаще. Мне кажется, я должен ему. Не за то, что довел. А за то, что показал цену.

Поезда приходят и уходят. А люди остаются. Ждут на платформах. Им просто нужно, чтобы кто-то прошел мимо и отдал немного себя.

Так то оно конечно так,но все же нужно творческое начало так что я верю в операторов;)

А может это станет инструментом писателя который ускорит процесс творчества?

%

https://t.me/lukyanenko_post/754

Вот из блога лукьяненко в тг

Ну или вот вам еще вариант. :) Скажите, как его зовут?

Дипсик, привет! Вот начало классической сказки "Буратино". Попробуй переделать ее в жесткое эпическое дарк фэнтези в стиле "Игры престолов", мрачное, но с легкой надеждой, с опасностями, магией и страданиями. 

"Отличная идея. Вот как может начинаться эта история в жестоком мире дарк-фэнтези.

1. Проклятие Сизого Носа

В городе-призраке Ремеслен, что гниет на береску Туманого моря, жил Джузеппе, прозванный Сизым Носом за прожилки лопнувших сосудов и вечный запах дешевого джина. Его мастерская была последним приютом для сломанных вещей и умирающих надежд.

В тот день, когда небо окрасилось в цвет синяка, он искал хоть что-то, чтобы растопить очаг и отогнать сырость, пожирающую кости. Его рука наткнулась на полено — тяжелое, плотное, из черного дуба, будто пропитанное старой кровью. Древесина была холодной, как могильный камень.

«Хотя бы ножку для стола выточить», — хрипло пробормотал Джузеппе, натягивая очки, сведенные бечевой. Он поднял зазубренный топор.

Первый удар.

«Ой-ой… потише, молю тебя».

Голосок был не детским и писклявым, а хриплым, словно скрип несмазанных петель, полным такой древней муки, что у Джузеппе кровь застыла в жилах. Он отшвырнул топор, схватился за оберег из сушеного паука — тщетно. Осмотрел закутки, заглянул в пустой очаг, в трубу, откуда веяло пеплом и смертью. Никого. В горле встал ком страха, пахнущий медью.

Второй удар.

«Ой, БОЛЬНО же, говорю!» — взвыло полено, и из места удара выступила капля темной, почти черной смолы, медленно поползшая по дереву, словно слеза.

Джузеппе отполз, прислонившись спиной к холодной стене. «Джин… это проклятый джин», — бежала мысль, но он знал — не пил он сегодня. Безумие здесь было осязаемо, как нож в руке.

Он взял рубанок, руки дрожали.

«Ой, слушайте, чего вы щиплетесь? За что?» — голос стал пронзительным, отчаянным, в нем звенела бездна чужой боли.

И тогда Джузеппе понял. Душа. В древесине заточена душа. Проклятая, грешная, возможно, демоническая. Его старый враг, шарманщик Карло, как-то бредил о древней магии — о духах леса, захваченных в стволах, о жертвах, принесенных темными дровосеками из Черной Чащи. Полено было не топливом. Оно было тюрьмой.

В дверь, даже не скрипнув, вошел Карло. Он был тенью былого шарманщика: плащ из заплат, глаза потухшие, а вместо шарманки за спиной — ржавая алебарда, память о забытых войнах. Кашель раздирал его грудь.

«Что сидишь на полу, Джузеппе? Ждешь, когда земля сама заберет?»

«Подавился страхом», — прохрипел Джузеппе, не сводя глаз с полена. — «А ты?»

«Умираю медленно, — просто сказал Карло. — Ищу способ ускорить процесс или… заработать на хлеб. Хотя бы на яд вместо хлеба».

Идея, мерзкая и спасительная, оформилась в голове Джузеппе.

«Видишь полено? — с натянутой легкостью сказал он. — Бери. Вырежи из него марионетку. Там… там дух сидит. Заставишь его плясать, петь на площадях. Будет тебе и хлеб, и вино, и слава кукловода-колдуна».

С верстака донесся тот самый голос, но теперь в н

В ТГ в блоге и на ат что то. По этой теме он прошёлся и даже сам генерировал в своем стиле рассказы и тут же выдавал разгромную критику )))

Вывод от него что не все так страшно 

Тут уже писали это просто инструмент

Ни в коем случае!!!! Они ещё не способны на новое ..

Вообще Сергей Васильевич лукьяненко по этому поводу уже много знаков в блогах оставил

Продвинутая нейросеть у которой все знания накопленные человечеством вполне сойдёт за техноНООСФЕРУ 

Вообще мне этим концепция нервобога духовной сингулярности и понравилось  всё идёт к тому

Бухну и я пожалуй..

Результат меня удивил.

Вообще после нового года какая то взрывная эволюция ии

Бороться с ии так же бесполезно как с пришествием Нервобога такова реальность .

К сожалению талантом не владею хотя и мечтал в детстве.. Даже рассказ написал))) но остался читателем

Вот запрос в дипсик после чего он это выдал.

напиши короткий рассказ в стиле Сергея елиса на 3тысячи знаков

Ну вот я теперь как чукча и стал писателем

Рассказ в стиле Сергея  Елиса-фантаста

Объем: ~3000 знаков (с пробелами)

Узел

Он проснулся от того, что перестал слышать тишину.

Сначала подумал — кондиционер сломался. Но кондиционер не работал уже три года, с тех пор как погасла последняя электростанция материка. Он лежал на матрасе, смотрел в потолок с разводами плесени и пытался понять, что изменилось.

А потом до него дошло.

Ветер. Перестал дуть ветер.

Он рывком сел, ударившись головой о низкую балку. Выбежал наружу, даже не накинунув плащ. Серая пыль, покрывавшая всё вокруг мертвым слоем, лежала неподвижно. Впервые за восемь месяцев.

Он посмотрел на небо.

Оно было чистым.

Абсолютно, неестественно чистым. Ни привычных свинцовых туч, ни пепельной взвеси. Пронзительная, забытая синева резанула по глазам, как нож. Он зажмурился, потом открыл снова. Синева не исчезла.

— Ну надо же, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто в вате. — Дождались.

Он вернулся в дом, достал из-под груды тряпья старый рюкзак. Сложил туда две банки тушенки, флягу с водой (последнюю), нож и потрепанную карту. Карту он знал наизусть, но привычка есть привычка.

Выходя, остановился у порога. Посмотрел на матрас, на груду тряпья, на пустые консервные банки в углу. Восемь месяцев. Восемь месяцев он прятался здесь, слушая вой ветра и молясь, чтобы крыша не рухнула под тяжестью пепла. Ждал, когда всё кончится.

— Дурак, — сказал он себе. — Ничего не кончается. Просто начинается заново.

Он шел на восток, туда, где по слухам остались люди. По слухам, которые передавали редкие безумцы, рискнувшие выходить в Пыль. Говорили, там есть город. Настоящий город, со стенами и электричеством. И с правилами.

Пыль хрустела под подошвами, как снег. Только это был не снег. Это были кости, здания, мечты — всё перемолотое в мелкую серую муку. Он старался не думать об этом.

К вечеру третьего дня он дошёл до реки.

Точнее, до того, что от неё осталось. Русло было сухим, дно засыпано той же проклятой пылью. Но на противоположном берегу он увидел свет.

Не отсвет пожара, не блуждающие огни разложения. Ровный, жёлтый, электрический свет. Он горел в окнах невысокого здания, единственного уцелевшего среди пустоши.

Он осторожно спустился в русло, пересёк его и начал подниматься. Сердце колотилось где-то в горле. Свет манил, обещая тепло и безопасность. Он уже представлял горячий суп, кипяток, человеческую речь.

Он подошёл к зданию вплотную. Стекло в окнах было целым, за ним виднелись силуэты. Люди. Несколько человек сидели за длинным столом, склонившись над тарелками.

Он шагнул к двери, протянул руку к ржавой ручке.

И замер.

На двери, чуть ниже ручки, кто-то нацарапал гвоздём кривую стрелку. А под ней было написано: «СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!»

Он смотрел на эти слова целую минуту. Потом медленно перевёл взгляд на окно. Пригляделся к силуэтам. Они не ели. Они сидели неподвижно, склонив головы над пустыми тарелками. И ни один из них не дышал.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Свет в окнах оставался таким же ровным, тёплым, приглашающим.

Он развернулся и пошёл обратно, в пыль. На восток. Туда, где, может быть, был настоящий город. А может, и не было.

Но ветер так и не вернулся.

Запросить у ии что ли 2й вариант с продолжением для личного пользования

СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!

А не накручивают ли тут лайки..?

А продолжение ветра? Когда дарв ис тормен вернется

А что на счет чужой школы и что ты сделал дурак?

творческих узбеков!!!

Какие планы дальше? Может разгребете потроха?;)

Это как с коммунизмом оно конечно хорошо только вот не готовы люди оказались

Хотя я ждал что святыми станут все и человечество перейдет на новый уровень, а теперь получается откат системы ..и через какое то время новый нервобог

Как!? Все??

Ноосферу бояться в матрицу не ходить;) 

У вас отличные рассказы ,не хуже чем у лукьяненко 

Дайте мне семантическое ядро хочу в ноосферу!))

Блиииин..,а когда следующая прода?

Все нету сил терпеть ..Сергей не томите))

Началось

Великолепно!! Как и вся серия

Спасибо!!!

Что дальше ждать?

А можно сразу 4 концовки запишите))

Что б на любой вкус ;)