Монстры рока в Тушино
Среда выдалась на удивление ясной. Белесая пелена предыдущих дней разошлась, открыв бледно-голубое небо, но солнце грело уже без летней силы, и в воздухе висела прозрачная, холодная рябь. К вечеру в большой комнате квартиры родителей Махи, окна которой действительно были обращены через реку к Тушинскому аэродрому, царила атмосфера торжественного ожидания.
Сам Маха, его друг ещё с детского сада Фикус, Сова и Фазер. Они вчетвером расположились у широкого окна, отодвинув стулья, чтобы ничто не мешало обзору. Стол был застелен скатертью, на нем стоял графин с компотом и тарелка с печеньем, но никто не притрагивался к угощению.
За окном, на том берегу, раскинулась гигантская, дышащая масса — темное, шевелящееся пятно толпы. Сама сцена была лишь крошечной, неразличимой точкой. Над толпой летала пара вертолетов.
— Ничего не видно, — констатировал Фикус, прильнув лбом к холодному стеклу.
— Зато сейчас услышим, — с непоколебимой уверенностью сказал Маха.
Они замолкли, вслушиваясь. Сначала доносился лишь смутный, невнятный гул, похожий на отдаленный шум прибоя или на гул миллионов пчел. Но вот, сквозь этот гул, прорвался первый удар — глухой, мощный, упругий. Это был удар бас-барабана, искаженный расстоянием, но безошибочно узнаваемый. За ним — второй, третий, и вот уже через реку, преодолевая пару километров пустоты, покатилась волна ритма. Это была не мелодия, а нечто большее — пульс, энергия, сконцентрированная в чистом вибрационном ударе.
— Слышите? — прошептал Сова, и его глаза, обычно потухшие, горели.
— Это… это они, — выдавил Маха, завороженный.
Теперь сквозь общий гул начали пробиваться обрывки гитар, искаженные до состояния бьющего по нервам электрошока, оглушительные, но величественные. Они не могли разобрать слов, не могли понять, где заканчивается одна песня и начинается другая. Они слушали не музыку, а эхо музыки, доносящееся словно из другого измерения. Это был гимн, сыгранный для сотен тысяч, но услышанный ими, четверыми, как личное, тайное послание.
В какой-то момент двери в комнату приоткрылись, в проеме возникла мама Махи.
— Ребята, ужинать! Картошечка с котлетой, пока горячие!
Они вздрогнули, словно разбуженные от самого важного сна в их жизни.
— Ма, потом! — почти взмолился Маха, не отрываясь от окна. — Мы не можем… Мы слушаем!
Дверь с тихим вздохом прикрылась. Они остались одни.
Они просидели так несколько часов, пока за окном не стемнело окончательно и пятно толпы не слилось с ночью, остались только танцующие лучи прожекторов и этот ни на секунду не стихавший, всесокрушающий гул, в котором угадывались теперь и знакомые, пронзительные гитарные риффы, которые они какое-то время, пока не получится раздобыть запись альбома, будут считать риффами Metallica.
Когда в квартире наконец воцарилась тишина, а с того берега донесся лишь усталый ветер и гул сотен тысяч голосов, они сидели еще некоторое время, оглушенные и счастливые. Они не видели своих кумиров, не различали песен. Но они стали свидетелями Истории. Они прикоснулись к чему-то огромному, взрослому и невероятно важному, и этот шум времени, запечатлевшийся в их памяти, стал их общей тайной, их первым, настоящим саундтреком.